— А если убьём, то хотя бы честно попытаемся. А не будем всю жизнь жалеть о том, что не пытались.
Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая тишина.
— А если я не хочу другого мужчину? — спрашиваю я тихо, но твёрдо. — А если Савелий хочет жить с отцом каждый день? А если мне наплевать на твою неспособность к близости, потому что я знаю, что ты можешь научиться?
Руслан качает головой:
— Поздно. Слишком много воды утекло. Ты меня уже не простишь.
— Не знаю, — честно отвечаю я. — Может, прощу. Может, нет. Но я хочу попробовать.
Руслан опускается на стул, словно все силы разом покинули его.
— Ты сошла с ума, — говорит он тихо. — После всего, что я натворил. После всего, через что мы прошли.
— Может, и сошла, — пожимаю я плечами. — Но что мне остаётся? Ненавидеть тебя всю жизнь? Объяснять Савелию, почему его родители не смогли договориться?
— А если мы попробуем и всё станет ещё хуже?
— А если станет лучше?
Он горько смеётся.
— Ты неисправимая оптимистка.
— А ты неисправимый пессимист. Вот и посмотрим, кто из нас прав.
Руслан встаёт, подходит ко мне. Останавливается совсем близко. Я чувствую запах его одеколона, тепло его тела. Господи, как же я скучала по этому теплу.
— Злата, — говорит он серьёзно. — Я не хочу делать тебе больно. Больше не хочу.
— Тогда не делай.
— А если не получится?
— Получится. Должно получиться.
Он поднимает руку, хочет коснуться моего лица, но останавливается на полпути.
— Я не умею просить прощения, — признаётся он. — Не умею быть... уязвимым.
— Научишься. У нас есть время.
— А у нас есть время? — в его голосе сомнение. — Может, мы уже всё упустили?
Я ловлю его руку, прижимаю к своей щеке. Он вздрагивает, но не отдёргивает.
— Руслан, посмотри на меня, — прошу я тихо. — Мы живы. Мы здесь. Савелий хочет, чтобы мы помирились. Наш дом ещё не продан. Ничего окончательно не потеряно.
— Но столько боли...
— Боль пройдёт. Если мы оба захотим.
Он закрывает глаза, прислоняется лбом к моему лбу.
— Я так устал воевать, — шепчет он. — Так устал ранить тебя. Устал ранить себя.
— Тогда давай остановим эту войну.