Прошло две недели с тех пор, как я позвонила Джессике и сообщила, что хотела бы повидать ее и малыша. Я боялась, что ее никчемный муж продолжал настраивать сестру против меня.
Отложив правки, я поехала на метро, рискуя быть ограбленной, а потом пересела на такси, которое ползло по обледеневшим улицам до дома № 41 на Ротерхайт-стрит в Ист-Энде.
Четырехэтажное ветхое здание выглядело столь же безрадостно, как и в мой первый визит. Одно из множества грязных окон в нижнем этаже было разбито. Какой-то мужчина сидел на земле и пил из помятой фляжки – казалось, он не сходил с этого места по крайней мере лет десять. Не обращая на него внимания, я взглянула вверх, ожидая увидеть колыбель, свисающую из окна, – Дебора рассказывала мне, как во время ее визита малышка со счастливым видом раскачивалась на ветру. Однако сейчас колыбели не было.
Джессика открыла дверь, едва я постучала. Казалось, она меня поджидала. Слегка растрепанные волосы, измятая и запачканная одежда, но на щеках сестры горел румянец, а глаза сияли от счастья.
– Эсмонд ушел на работу, так что у нас есть немного времени, – с нервной улыбкой она взяла меня за руку и втянула внутрь.
– Отлично.
Я сняла пальто, дрожа от холода. Наверное, обогреватель вышел из строя.
Отодвинув на столе бумаги, чтобы освободить место, я пристроила там маленький пирог, испеченный Сигрид. И заключила Джессику в объятия. От нее пахло потом и прокисшим молоком. Мне хотелось вытащить ее из этого убожества, в котором она упорно продолжала жить, и отвезти домой – хотя бы понежиться в ванне.
– Где Джулия?
Джессика кивнула в сторону колыбели:
– Спит.
Я испытала облегчение оттого, что мне не придется сразу увидеть ребенка. Я знала, как больно мне будет взять малышку на руки.
– Давай выпьем чаю.
Джессика поставила чайник на огонь, затем устроилась за столом, открыла коробку с пирогом и с наслаждением вдохнула его сладкий аромат.
– Пахнет божественно.
Порывшись в ящике буфета, я нашла ржавый нож, вытерла его полотенцем, прихватила две вилки и тарелки. Пока я нарезала пирог, холодный воздух пронзил плач Джулии.
– О, она голодная. – Джессика поднялась со стула и вынула из колыбели, стоявшей в углу, крошечный сверток. – Ты не возражаешь, если я ее покормлю?
– Конечно!
Мое сердце заныло. Это мучительно больно – видеть младенца, прижавшегося к матери. Пока я разливала чай, Джессика расстегнула блузу и поднесла голодную малышку к груди.
– Как ты поживаешь? – я надеялась, что Джессика будет откровенна со мной.
– Устала, и в то же время счастлива, – она с горделивой улыбкой взглянула на Джулию. – Она такая красавица! И я уже вижу в ней дерзость Митфордов.
– Чего и следовало ожидать, – я чуть не добавила «от ребенка, зачатого, когда его родители были в бегах», но вовремя остановилась. – Как Эсмонд?
– Прекрасно.
Джессика не стала вдаваться в подробности. Однако я усомнилась в искренности ее ответа, оглядывая тесную захламленную квартирку.
– Я могла бы как-нибудь днем прислать Сигрид, если хочешь. Она немного помогла бы, пока ты будешь заниматься с Джулией. Подарок для молодой мамы.
– Эсмонд будет недоволен, если застанет ее, вернувшись домой. Ма предлагала прислать няню Блор, но Эсмонд говорит, что это противоречит всему, во что мы верим.
Интересно, что подразумевается под этим «всем» и разделяет ли моя сестра такие взгляды – или они ей навязаны? Любопытно также, замечает ли Эсмонд, как они живут, ведь он ходит на работу, а не прозябает целый день в убогой обстановке.
– Тогда в то время, когда он на работе, – я подмигнула. – То, чего он не знает, его не огорчит, а тебе поможет.
Джессика рассмеялась, подцепив вилкой кусочек пирога.
– Если он вернется, а в квартире будет убрано, то он все поймет. Кроме того, мне нравится заниматься домашним хозяйством.