— Так, так… Экскурсия? Хм!.. — Дорогой Алексей Николаевич! Не во-время вы все это затеяли. Что смотреть на плохое хозяйство, на плохих оленей? — махнул устало рукой. — Не до этого. Притом, мы сейчас перестраиваем решительно всю работу и нам не до экскурсий» Да, да! Вот, Ольга Ивановна — главный ветврач вам подтвердит.
Ольга волнуется. Комов заговорщицки смотрит на нее: «Давай, выручай!» Ольге нравится веселое лицо Комова.
— Почему же так строго, товарищ Матвеев. Экскурсия школьников как нельзя кстати. Они увидят своими глазами то, что рассказывается в учебниках про оленя, о его строении, — там только не упоминается наше кустарное оленеводческое хозяйство, и тощие олени. Пусть наши дети полюбуются на дело рук своих папаш и мамаш.
У Ольги забилось сердце: «Наши дети — сказала я. — Нет, дети Комова — ученики».
Комов улыбается: он благодарен Ольге — глаза его становятся теплыми.
Матвеев поднимается, отодвигает стул:
— Давай, дорогой, веди детишек, пусть полюбуются… Вот Ольга Ивановна, главный ветврач, будет вас и иже с вами присных водить по хозяйству. Она вам все расскажет и покажет… — отвернулся, одернул френч, встретился взглядом с Ольгой.
Она поняла насмешку: «Это камень в мой огород. Пусть. Нехорошо-то как! Мелочно».
Комов смотрит на Ольгу в упор, словно вспоминая что-то, желая что-то спросить. Она заметила, как дрогнули уголки его тонких губ.
— Да, я поведу вас и все-все расскажу и покажу.
— Спасибо.
Матвеев наблюдает за ними, хотя делает вид, что занят своими делами, ворошит бумаги, зачем-то открывает сейф, ищет что-то в карманах: «Ну, вот. Сидят они вместе, черти этакие. Чем не пара? Женить бы их! А Комов-то смотрит на Ольгу Ивановну, ест глазами, как будто видит впервые. Что это он ей говорит?»
— Почему у вас веки красные?
Ольга будто не слышит:
— А? — не знает, куда девать руки, куда смотреть: — Ничего… так…
— Вам надо отдохнуть, — говорит Комов. — Вы, наверное, мало спите?
Матвеев смеется про себя над Комовым и думает: «Ну, понес чепуху. Зря это он. Унижает себя. Наверное, помириться хочет. Что-то у них произошло! — выпрямился, спохватился: — Что это я думаю так? Как баба-сплетница! Ишь, воркуют голубки!» — усмехнулся, остановил взгляд на пустом графине. Чувствуя неловкость, нарочито грубо произнес:
— Где это техничка? Опять графин пустой! — шагнул к двери: — Маланья Тимофеевна! — ушел, улыбаясь чему-то, жестко выпрямив плечи.
Ольга и Комов рассмеялись, разгадав тактику Матвеева. Рассмеялись от того, что за окном ночь, что рабочий день давно окончен, что техничка Маланья Тимофеевна, маленькая, юркая, заботливая старушка, уже давно дома, спит.
IV
Они вышли из правления совхоза вместе, шли рядом, неторопливо, смотрели на снег. Ольга ждала, когда он начнет разговор, будет говорить о своей любви, опять предложит «руку и сердце», как раньше, когда они оставались одни.
Но Комов молчал. Было неловко обоим. Ольга сказала первая.
— Алексей Николаевич… — Голос прозвучал звонко в ночной тишине, Ольга заметила, как вздрогнул Комов, поднял голову. Но голос был подан — разговор должен был произойти. Комов приостановился и добродушно пошутил:
— Зачем так официально? Просто Алексей. Как раньше.
Шли. Думали. Он взял Ольгу под руку, она прижалась к его плечу:
— Алеша…
Стало легко, весело; пошли быстрей, но продолжали молчать. Ольга произнесла, стараясь сказать тише, размерив слова и шаги:
— Почему… ты… не говоришь… о любви… сегодня? Раньше тебе… это нравилось. Я просто уставала слушать.
Комов не удивился ее словам, он только помедлил с ответом:
— Потому, что ты не нравишься мне сегодня такая.