– Куда там! Всё хуже! Катастрофа! Я погиб! – стенал Джеймс как можно жалобней, и это даже было правдой.
– Что стряслось?
– Ну…
Джеймс замялся, вытер лицо и потёкший нос рукавом, явно на что-то намекая.
Винс звонко рассмеялся:
– Ла-а-адно, пойдём выпьем, и ты мне всё расскажешь. Я угощаю.
Джеймс просиял так, словно ему явился ангел. И вот несчастный работяга уже сидел в баре, поглощал пиво под звуки скрипучего пианино и жаловался на жизнь, фабрику и мистера Вильямсона.
– Ага, значит, после статьи Вильямсон перевернул фабрику вверх дном и заставил проверять и перебирать все детали и двигатели, – подытожил Винс.
– Ну да! Вопил, что двигатель из какой-то там серии оказался бракованным, и не глядя уволил всех, кто к этой серии прикасался. И меня!
– И тебя…
– Горе мне! Я на этой фабрике ещё мальчишкой трудился. А теперь всё! Жена меня выгонит! Я останусь без крыши! За что мне это?
– За репутацию Вильямсона, – зловеще произнёс Винс.
– Чего?
– Я слышал, из-за бракованного двигателя шум поднялся не только на фабрике. – Винс понизил голос. – Поговаривают, что техника Вильямсона перестала быть надёжной. Вот он и устроил показательный разнос с увольнениями, чтобы лицо своё сохранить. Мол, это не он, это всё растяпы-работники.
– Вот козёл! – в сердцах воскликнул Джеймс и стукнул кружкой по столу.
– Козёл, несомненно, – многозначительно кивнул Винс. – Вот что. Я работу другую нашёл. В этом городе много богатеев, которым нужны разные услуги.
– Так ты разнорабочий? – наклонил голову Джеймс. – Потому что в последний раз…
– Ага, разнорабочий, – улыбнулся Винс, – и беру тебя в помощники. Денег нам обоим хватит.
– Правда? – Джеймс так и просиял, не веря в свою удачу.
– Правда. И пусть Вильямсон пожалеет, что поступил так с тобой и другими честными работягами. За нас!
Винс поднял стакан с джином, и Джеймс с энтузиазмом поддержал тост:
– За нас!
В глазах Винса на миг загорелся хитрый огонёк. Впрочем, Джеймсу наверняка показалось. Он был счастлив.
* * *
Инес сидела в паромобиле отца и нервно теребила складки платья. Утро в её доме было недобрым. Таинственный вор продолжал кошмарить её семью и лишать покоя отца, а тут ещё и журналисты снова устроили охоту за сенсациями.
Отец с раздражением бросил газету на стол и пнул ножку стула. Его крики и ругань слышал весь дом, и слуги старались не попадать под горячую руку. Через некоторое время отец почувствовал боль в груди, и Инес спешно послала за доктором.
Появившийся на пороге Эдельхейт застал её бессильно вздыхающей над пустым пузырьком отцовского лекарства.
– Мистрис Браун, что случилось?
Уставшая Инес рассказала ему всё: о здоровье отца, о его вечно гневном настроении, о тревогах о фабрике. Прокляла вора, газеты и своё бессилие. До того как Инес осознала, она уже плакала на плече Эдельхейта, что отец хочет снова выдать её замуж, как только для этого наступит приличный для светского общества срок, и тогда ей придётся снова переехать и во всём подчиняться мужу, а отец останется один.
Эдельхейт слушал, не перебивая, лишь слегка похлопывал Инес по плечу. Вся эта ситуация выглядела из ряда вон выходящей, если бы их увидел кто-то из слуг… Но Гай не отстранялся, не напоминал о приличиях, а только слушал.