— Все проходит, — сказал Черт. — Пройдет и это.
Он встал и стал прощаться.
Все проходит, вертится-веется, да потом на круг свой возвращается, думал сквозь сон дряхлый ворон, ночевавший в рассосе петровчаной груши, тоже такой дрянной, что сеей весной лишь кое-где исключила завязь. Ворон на волнке проснулся, когда репнула сенешная дверь и из избы вышел вайловатый мужчина, — даже в темноте легко было распознать его сучковатого носа. Черт сел на лошадь и отправился в ночь, а ворон, прищурив глаза, снова подпустил к себе полусон-полумарение, потому что какой мог быть глубокий сон в его лета?
Он прожил заледва не триста лет, и это был счастливый редкий случай, потому что, если природа и подарила им, воронам, такое долголетие, на самом деле мало кто дотягивал и до ста. Большинство погибало ещё в молодости от голода и холода, от болезней, присно преследовавших воронье племя. Особенно же недуги приставали к их ногам, которые часто подводили, — выходило так, что когда тебе даны крылья, то ног и не надо; а какой-то зимой линул дождь, потом неожиданно ударили морозы и наледью сковали воронам мокрые крылья так, что они не могли летать и дыбили по земле немощными ногами, пока их не переловили лысы. Ворон тогда спасся, спрятавшись в пустую лисью нору, его не нашли, так как никто же не ищет добра у себя под носом.
Так вот и в этом крае: сколько ворон себя помнит, сюда лезут да и лезут какие-то заволоки, а люди здешние вынуждены покидать дома и идти в лес, чтобы оборонять свой край; приплентачи же сунут и сунут тучами — идут пеше, едут на лошадях, на телегах, даже придумали такие железные полозы, которыми бегут целые избы, напичканные людом, еще и курит над теми избами.
Двести лет тому назад их не было, но коилось здесь то же самое, думал ворон, везде царили приблуды, здешние храбрецы святили в лесах ножи, теперь они вновь обьявились, ибо все возвращает на круг свой и ничего нового нет под солнцем; люди склонны совершать зло, и, сколько ворон себя помнит, то зло брало гору; люди — причудливые создания, они постоянно убивают друг друга, в то время как вороны и коготком не тронут живого существа, вот и он, черный ворон, даже при злейшей голодне не задрал ни воробья, ни мельчайшего мышонка.
Дохлятину, стерва, падло — да, ел, даже выклевывал глаза из трупов, потому что их все равно не поднять и не оживить. Смерть есть смерть, думал ворон. Где-то и моя прохаживается уже недалечко.
2
И вот, наконец-то! Ждали-выглядели и все-таки деждались.
Это был еще не лозунг, но его время подоспело. Из-за границы прибыли два эмиссара Юрка Тютюнника, которые начали подготовку к всеобщему восстанию. Произошло это тогда, когда мы, как никогда, колебались, потерпали от переутомления, а то и острых споров.
Хотя летом 1922-го мы еще так давали коммуне, что из нее сыпались опилки. Чихвостили продотряды, чреобыкновку, милицию, чоновцев, сотрясали красные учреждения, колошматили всевозможных активистов, боявшихся нашего духа, десятой дорогой обходили леса, добачивая мстителя в каждом дереве и кустику. Порой казалось, что к нам вернулось рвение, по которому повстанчество горело в своем зачине; крестьяне вновь стали поглядывать в нашу сторону, ведь после длительного голода приближалась жатва, на которую оккупант уже разинул ненасытную пельку. Никому не хотелось отдавать своё, приобретённое тяжким трудом, и — причуда — Лариону Загороднему даже жиды начали подсоблять в Златополе, правда, просили атамана выдать им письменную благодарность с трёхзубовой печатью от высшего партизанского командования, на что Загородний спрашивал их со своей неизменной улыбкой: «А какого же вам ещё надо командование, выше меня самого?» — «Если бы ваша ласка, господин атаман, то от отого, сидящий в Тарнове», — говорили всезнающие жиды. «Хорошо, — соглашался Загородний, пряча кожаного мешочка с николаевками в карман чумарки. — Я передам генералу Тютюнникову, будет вам и благодарность, и печать. От самого Петлюры».
Однако, я же говорю, не все так гладко было в наших рядах: все знали, что послеуборочная пора лучшая для широкого выступления, да как его быть — каждый трактовал по-своему, атаманы колебались, какая тут тактика лепша. В том споре избили горшки Гупало и Загородний: Денис говорил, что надо временно затаиться и не трогать красных, лишь бы не подставлять крестьян под расправу, а Ларион, напротив, считал, что именно наступила пора духопелить продотряды и прочую красную сволочь.
И еще бы ничего, если бы ссорились только за то, как воевать, а то же Гупало сгорячу возьми да и ляпни в Загороднее:
— Тебе, Ларик, хорошо храбрость показывать, — трепнул он своей пиваршинной сельдью. — А у меня самих только братьев и сестер девятеро. И каждое ходит в заложниках.
Гупало пораз опомнился и прикусил язык. Ибо что ж тут доброго, как в прошлом году, именно на Ларионов день рождения, оккупанты сожгли его дом, отца Захара расстреляли на месте, а беременную жену и тестя замучили в Елисаветградской ЧК на допросах.
— Я тебе не Ларик! — одрезал Загородний. — Ларик на базаре свищиками торгует. — Он, как всегда, улыбался, но в той улыбке было столько печали, что лучше бы он гневался.
— Извините, господин атаман, — опустил глаза Гупало. — Извините, не подумал. Я же не от того, чтобы чавить красную мерзость. Но нужно делать так, чтобы это не окошилось на безвинных.
— А мы с тобой виноваты? — остро спросил Загородний.
— Мы вояки, знали, на что идем. А сейчас, пока все выяснится, я призываю к осмотрительности.
— Что выяснится? — ещё резче спросил Загородний.
— Положение за границей, — сказал Гупало.
— За какой границей?
— За тем, где наш главный повстанческий штаб.
— Срать я хотел на такую заграницу с высокого дерева! — скипел Загородний. — Ты до сих пор не втянул, кто мы для них? Одного не могу второпать: если Петлюра с Тютюнником уже не собирались возвращаться на Украину, то почему же они, такие умные, не передали свои полномочия кому-то другому? Неужели у них там не нашлось человека, способного руководить борьбой тут-то, в своем крае, а не давать указания из чужого болота? Я полагаю, это преступление! Преступление, за которое они должны ответить…
— Тпр-р-ру! — перебил его Гупало. — Мы далеко заехали.
— Это я далеко заехал? — и далее паленов Загородний. — Это я призвал вас к самороспуску? Или те, которые возили курвов в хвешенебельных вагонах? А может, и сейчас сидят с ними в запредельных ресторациях…
— Хватит вам, — вмешался я в спор. — Сперва наведим порядок между собой. Чтобы меньше ссориться, нам нужно подчинение одному атаману.
— Зачем? — удивился Гупало. — Сейчас придется действовать небольшими группами.
— Все'дно должны иметь единого свысочника, — сказал я. — Для дисциплины и согласования действий.
Что касается тактики борьбы, через которую завелись атаманы, то я всей душой был на стороне Лариона. Поэтому сразу сказал, что на время пребывания в Холодном Яру и Черном лесу подчиняюсь атаману Загороднему.