Надьехали Загородний с Голиком, но подавать руку не спешили, откровенно прощупывали незнакомца подозрительными взглядами, намеренно не сдерживали лошадей, гарцуя вокруг Метели, а тот восторженно поглядывал на атаманов, от чего его удивленное лицо вытягивалось еще больше. В конце концов он достал с полы надёжно спрятанную полотнянку и подал Загороднему: вид главного повстанческого штаба за подписью Тютюнника подтверждал, что он, сотник Метельщика, является начальником штаба Черноморской повстанческой группы. Загородний знал и Юрка Тютюнника, и его закарлюченная подпись, о чем не преминул напомнить вслух, подавая полотнянку еще и Голику-Железняку — мол, на, пощупай, это тебе не какой-то костиль.
— Ну что, не фальшивая? — удовлетворенно спросил Метель, но Загородний ответил по-своему — тоже вопросом:
— Не страшно было ехать с таким документом зоной, объявленной вне закона?
— Здесь нет никого страшнее вас, господин атаман, — сказал Вьюга, и Ларион наконец-то улыбнулся в свою черную бороду.
— Тогда гайда в лагерь! Поговорим как полагается.
Гупала немного задело то, что Загородний (пусть даже на правах главного атамана) ведёт себя здесь, в Гупалово гнездовище, как у себя дома, зовёт гостя туда, куда имеет право пригласить только хозяин. Однако Денис смолчал, развернулся и первым пустил коня по тем тропам, которых здесь никто не знал так, как он.
Поехали по лесу, который даже в этот ясный августовский день все темнел, перепинял дорогу чащами, чагарями, а однако казалось, что он, этот дикий пралес, исподволь оживает, шевелится человеческими тенями, что здесь из-за каждого дерева, из-за малейшего кустика на них смотрят чьи-то зоркие глаза.
Вскоре Метель заметил человеческие фигуры, которые исподволь всплывали между деревьев, выкрикивали из кустарников и с интересом смотрели на атаманов, сопровождавших к лагерю, очевидно, непростого гостя.
Они подъехали к полянке, край которой лежал на прослеженной бекеше Черный Ворон, — его правая рука была на перевязи, рядом на траве лежали карабин, револьвер, записная книжка, стоял кувшин с молоком. Метель поздоровался к нему, Ворон вайловато встал, задел того кувшина, и белое молоко потекло на черную бекешу. Когда Метель соскочил с коня и протянул ему руку, Ворон вместо пожать её опять-таки как-то неуклюже обнял гостя левицей.
— Я о вас слышал давно, — сказал Метель. — Рад знакомству. Сильно укусило? — показал глазами на перевязанную руку.
— Я стреляю и с левой. Вот только писать не умею.
— Ну, писак и болтунов у нас хватает. Главное, чтобы было кому стрелять.
И вот кто-кто, а Метель умел говорить, — все они, кто приходил из-за границы, говорили, как шелком шили, будто брали там специальную выучку из ораторского искусства. Когда Загородний приказал созвать старшин и в круг стало ещё десять человек, Метель произнёс длинную речь, которая, однако, никого не раздражала, ибо всем им, как до того Денису Гупалу, казалось (да оно же так и было), что это они сами произносят его устами: о растерзанном крае, о бессознательных хохлах, сующих шеи в московское иго, о мольбе матери Украины всем объединиться и стеной встать против чумы; и т. п подоспело время всеобщего восстания, говорил Метель, и не заграница примет дату, когда ему вздумается, это, господа, решите вы сами на совете атаманов, поэтому прошу вас осознать, какая исполинская ответственность ложится на ваши плечи; мы, говорил Метель, должны быть готовы к решительным изменениям в методах нашего труда, должны перегруппироваться, чтобы каждый четко знал свой район, свое место ответственности, чтобы мы с вами, господа, действовали по четко выработанному плану, а не бродили по лесам где кому вздумается…
Слова словами, но Метель перешёл и к делу — каждому атаману дал шифр под кодовым названием «Завет», чтобы передавать тайную информацию, вручил также по несколько письменных приказов командующего Черноморской повстанческой группой, а после того пожелал выслушать и самих атаманов.
Но что тут ты скажешь? Двух мнений быть не могло, надо работать, только давайте, господин сотник, как можно скорее встретимся с полковником Гамалием и определим дату совещания атаманов.
— В эти дни и встретимся, — пообещал Метель. — А вы, господин Черный Ворон, вижу, чем-то недовольны?
— Да как вам сказать, — спроквола молвил атаман. — Штабовые группы я, конечно, подчинюсь и приказы буду его выполнять. Но с одним условием: пока не будет на то видимой нужды, никаких перегруппировок и переходов на отдаленные места я делать не буду. Буду работать на линии Знаменка — Холодный Яр — Елисаветград — Лебедин… Здесь меня знают так же, как Загороднего, Железняка, Гупала, из-за того всегда можно надеяться на поддержку крестьян. А дальше посмотрим.
— Слушно, — согласился вьюга и обратился к Загороднему: — А сколько вы можете выставить сабель — сегодня и в случае восстания?
— Трудно сказать, — ответил Загородний. — Это зависит от того, какой огонь разгорится. Если к небу, то выйдут десятки тысяч, а если только по команде, то мы с Черным Вороном, Гупалом и Железняком выставим добрую тысячу. Это в отсутствие атаманов Приймака, Свища, Орла-Курки и некоторых других отрядов.
— Для начала неплохо, — сказал Вьюга. — Вижу, вы здесь зря не отсиживались. Я доложу полковнику Гамалию о нашей встрече, а в следующий раз мы приедем вдвоем.
— Приезжайте послезавтра, как раз будет Спаса, — посоветовал Гупало. — Встретимся по-казацки.
— А вы здесь еще и не забываете праздников?
— Если мы забудем о Спас — Спас забудет о нас, — сказал Черный Ворон.
— Славно. Только, к сожалению, послезавтра не получится.
— Тогда присядем на дорогу, — предложил Гупало. — Ребята принесли арбузов и доброй калгановки, выпьем по чарупине.
— Разве что по одной на лошадь. Сами же говорите, какая у вас тут зона.
Они как стояли кругом, то так и сели на землю, а в Гупаловых руках уже уродился зелёный четырёхгранный штоф, и к середине травяной скатерки покатились зеленошкурые ранние арбузчики, помидоры, печёный картофель…
После того, как чарупина прошла по кругу, до сих пор молчаливого Голика-Железняка утащило на болтовню, и он, достав из кармана фотокарточку миловидого мужчину во френче красного командира, протянул её Вьюге.
— А угадайте кто это?
— Брат? — пожал плечами сотник.