— Ничего. Мне и этого достаточно.
Она помолчала и, не открывая глаз, сказала:
— Но я должна это рассказать.
— Ты о чем?
— О том, что тебе не интересно. Я не хочу держать его в себе. Меня…
Тина запнулась, как будто слова ей завязли в горле.
— Меня изнасиловали «дайоши»[33].
Он только почувствовал, как в висках бухнула кровь.
— Их было трое, — сказала она.
— Прекрати.
— Они ночью пришли в дом бабы Марии, у которой я квартирую. Который постучал в окно, сказал, что он из отряда Чёрного Ворона. Баба Мария колебалась, а я попросила ее открыть. От одного твоего имени я дурачусь, поэтому и не думала об осмотрительности. Надеялась что-нибудь услышать о тебе…
— Я люблю тебя, — сказал он.
— В дом их зашло трое, и как только я увидела эти приплюснутые морды — «жрать давай!» — сразу поняла, кто они. Да было поздно. Бабу Марию они заперли в амбаре, а тогда набросились на меня…
Она примолкла, та, собравшись на силе, продолжила:
— Может, ты этого не знаешь, но взрослую женщину или девушку изнасиловать нелегко. Одному совершенно невозможно, пока она при силе и при памяти. А у меня вдруг где-то взялась такая сила… Я кусалась, отбивалась руками и ногами, царапалась так, что на их физиономиях зостались кровавые полосы. И они бы мне ничего не сделали, если бы один кацапчук — миршавое такое, с красным родимым пятном на полщёки — не забил мне в головокку. На столе стояла макитра с макогоном, баба Мария наготовила, потому что втородни как раз было Маковея, и тот мерзавец ухватил макогона… — «я тёбёт щас это дышло задвину…» — и ударил меня сзади по голове…
Ворон слушал её с какой-то отрешённостью, словно произошло то не с ней, а с кем-то другим, далеко и давно, хотя краем сознания употребил: на Маковея… Спектакль на сахароварне состоялся после того… Тина стремилась к мести… Красное пятно на полщёки…
Он положил ее, завернутую в бэкэшу, на солому, слепо, на ощупь стал искать кисет и, когда нашел, долго скручивал сигарету, рассыпая табак непослушными пальцами. В стодоле совсем стемнело.
— Я должна была тебе это рассказать.
Огонёк спички осветил его застывшее, аж каменное лицо.
— Облегчало? — спросил он.
— Да.
— То и хорошо.
Он жадно затягивался крутым дымом бакуна, и с каждой затяжкой огонёк сигареты выхватывал из тьмы его каминное, с глыбастой бородой лицо. Наконец докурил и, не зная, куда девать окурка в таком воспламеняющемся месте, сдушил его пальцами.
— Ты будешь брезговать мной? — спросила она.
— Не смей такого говорить. Никогда не смей, слышишь?
— Я не хочу, чтобы ты меня терпел… из жалости.
— Перестань, а то я…
— А то что?
— А то возьму дубка и предоставляю по сраке.
— Предоставляй, предоставляй!
[33] «Дайоши» — криминальные бандиты из дезертиров Красной армии, которые часто маскировались под повстанцев. От русского слова-лозунги «дайош!».