— Сват, костиль ему в гузно! — фыркнул Мефодь. — Командир красного полка, ещё свежий, только позавчера засолил.
— Ты смотри, — гмыкнул восторженно Вьюрок. — А по нему и не скажешь, что мертв! Это вы такие карточки коллекционируете?
— Нет, — сказал Мефодь, — девушкам дарю.
— Зачем?
— А да. Они потом пишут на обратной стороне таких картонок «Гани вот Вани» и пугают ими местных комнезамовцев, чтобы те к ним не приставали. Мол, видишь, какой у меня кавалер, попробуй хоть пальцем косни — без яиц зостанешься.
— Славно! — засмеялся Метель. — Получается, серьезный документ. Сам придумал или девушки подсказали?
— Сестры, — сказал Мефодь. — Пристали ко мне: если ты сидишь в лесу, то выдай нам хоть такие карточки, чтобы меньше к нам приставали. Я и выдал — старшей Сашуне карточку начальника гарнизона, а Зеньке, хотя она еще не выбились в девки, будет физиономия комполка.
— Славна! А это правда, — обернулся Вьюга к Загороднему, — что вы, господин атаман, недавно заквасили голову уездной чека?
— А вам что, карточка показать?
— Разве вы их тоже коллекционируете?
— Нет, карманов не хватит. Потому что и тот главный чекист был не сам, а с «таварищами». О, к слову! — вспомнил Загородний. — Вместо фотокарточки я нашел в его сумке бумаги, из которых вычитал, что в Гайсине в одной интересной местке спрятано немало золота.
— Немало — это сколько? — спросил Вьюга.
— Пять пудов! Надо как-то присмотреть в тот Гайсин, а? — Загородний посмотрел на Чёрного Ворона.
Тот так криво моргнул, что Ларион не разобрал: Ворон ли ему подтакнул — аякже, присмотрим, дал ли знак, чтобы он меньше патякал о гайсинском золоте.
Ларион притих, заслонив рот ломтиком арбуза.
— Все это, господа, хорошо и даже романтично, — сказал Метель. — Но с кровопролитием надо прекращать. Через мелкие вылазки можем затерять большое дело. Отныне, если хотите работать серьезно, то без разрешения штаба группы вы не должны идти ни на какие самочинные акции. Разве забыли, что есть приказ главного повстанческого штаба прекратить активные действия в новый сигнал из центра?
— Глупое, — сказал Загородний, выплевывая через нижнюю губу арбузные зерныши. — Глупый поп, глупая и его молитва.
— Почему же глупое? — спросил Метель.
— Потому что с нами никто не советовался.
— Здесь ваша правда, господин Загородний. Теперь все будет иначе, никто не пренебрег вашей мыслью. Еще раз говорю: все должны решать атаманы, взявшие на себя основную тяжесть борьбы. Но должен быть и единый руководящий центр. Так что немножечко потерпите со своим Гайсином и тем золотом. Давайте сначала проведем главный атаманский совет.
Ворон вновь подмигнул к Загороднему, но на этот раз Ларион понял его правильно: пусть себе всякий говорит что хочет, а нам делать свое.
Впрочем, атаманы знали, что Метель глупого не говорит, но ведь и гонор годилось держать. На самом деле сотник им понравился. Из-за границы впервые прибыл к ним свой муж. Когда он, попрощавшись со всеми за руку, подошёл к лошади, то не топтался около неё, целясь ногой в стремя, а вскочил так легко и ловко, что сомнения не было: по штабам такую кавалерийскую выправку не высидишь. Этот человек, видный из всего, и пороха обонял, и саблю щербил о вражеские черепа.
Загородний с Голиком-Железняком подались по своим тропам, а Чёрный Ворон зостался в лагере Гупала заживлять рану. Как та кривенькая уточка, которую бросила стая.
Тебе нужно радоваться, говорил он себе, лед тронулся, радий, а оно не радовалось; тебе нужно есть и набираться сил, говорил он себе, а оно не елось и не пилось — какая-то необъяснимая скука напоседала на Ворона, скука, которую он никогда не подпускал к себе так близко, потому что она, этот яд, хуже всякой усталости, хуже боли и болезни. То, чего он так ждал, было вот уже близко, но какое-то тяжелое предчувствие давило его к смертной тоске.
Ворон распростерся долиц, ища утешения в воспоминании о женщине, лежавшей когда-то на этой бекеше и оставившей запах своего тела — тела, которым даже мысленно так любо странствовать.
И вдруг он как будто бросился из дурманного сна — свёлся на локоть, сел и окликнул первого-лепшего казака:
— Послушай, братан, а позови-ка мне Вовкулаку!
— Это отого, что зубы не умещаются во рту? — спросил братец-гупаловец, который ещё хорошо не знал всех Вороновых казаков.
— А что — у вас тоже есть Вовкулака?
— Нет, у нас есть Волкодав, Волгура, Волчун… но у них зубы как зубы, не клыки.