Ворон встал, отошёл в угол к Мудею, попорпался в седельной сакве и вернулся в их кубельце.
— Я для тебя припас подарок, — сказал он. — Это тебе роса за ту шапку.
Она взяла из его рук небольшое, приятное на ощупь пуделко, открыла его, а Ворон тем временем чертил спичкой.
— Ах!!
На золотом перстне лазурно вспыхнул бриллиант, величиной с горошину, длиннющий которого росой блестели такие же, только более мелкие, камешки. Спичка догорела до пальцев, пока Тина спросила:
— Где ты взял такое чудо?
— Не бойся, не украл.
В прошлом году на станции Фундуклеевка они перестрели поезд Ростов — Киев, где в одном из вагонов некое чекистское цабе везло целый сундук награбленного золота и драгоценных камней.
— Куда же я облеку отаку красоту? — не могла прийти в себя Тина.
— Ты еще не такое заслужила. Примеряй.
— На какой палец?
— А на какой облекают венчальный перстень?
— Как раз, — сказала она. — Именно на него он и пришелся.
— Вот видишь? Я знал, что его сделали для тебя.
— Слушай… — голос ее привязал. — А может, это твое отклинное? Тогда я не возьму его.
— Ну что ты? Наоборот… По крайней мере…
Он едва не сказал: «По крайней мере за этот перстень тебя переведут через границу, моя птичко».
— Мы теперь будем видеться чаще? — спросила она.
— Верно.
— Скоро Пасха. Я тебе принесу ужин, как к крестному отцу.
— Нет, моя птичка, — сказал он. — На Пасху меня здесь не будет.
— Почему?
— Не спрашивай и не сердись. Так треба.
Он даже сам себе не сказал бы вслух, что следующей ночью отправляется в путь — с насиженных лебединских мест они переходят ближе к Чёрному лесу и Холодному Яру, туда, где его уже заждались атаманы Загородний, Гупало, Голик-Зализняк.
— Когда же мы встретимся? — спросила она растерянно.
— Когда смогу — дам знать. Я люблю тебя, моя птичка.
Он снова закурил. В стодоле зависла напряженная тишина.
А потом ее всколыхнуло глухое, протяженное «пу-гу!».
То ли сыч прилетел и всевся на стрессе, то ли, может, то кричала несчастная Лящева душа.
ГЛАВА ВТОРАЯ