— Ну, это уже слишком! — спохмурнел Вьюга. — Либо мы едем в отряд, либо возвращаем голобли назад.
— Нет, сядем и поговорим здесь, — настоял Гупало. — Как имеете что сказать, то я послушаю. А как нет — тогда еще подумаю, в какую сторону вам поворачивать голобли.
Гупаловые охранники Мартын Дорошко и Федор Момса, которые сидели на лошадях, держа ружья наперевес, весело переморгнулись: вот это по-нашему!
Гупало кивнул им, чтобы зостались на месте, а сам увёл гостей в сторону, где они повседались на землю. Оказалось, что Метель все-таки имел что сказать, и вскоре атаман оттаял. Сотник все больше вызывал у него доверие, потому что говорил молбы устами самого Гупала, говорил о том, что давно у всех накипело на душе.
Говорил, что у нас есть последний шанс поднять восстание против московского оккупанта по всей Украине, но для этого нужно единство всех повстанческих и подпольных сил под одним проводом.
Наши вооруженные силы, которые теперь за границей, говорил вьюга, придут сюда большой мощи. Из-за Збруча выступит не менее тридцати тысяч солдат тремя группами: генерал Безручко поведет часть войска на Киев, генерал Удовиченко — на Одессу, Тютюнник во главе конницы отправится между двумя армиями на Холодный Яр и сделает его центром общего движения.
Но до того, говорил Метель, мы способны сами по себе поднять великое восстание, только для этого нужны послушание и дисциплина. Надо собрать все отряды в единый кулак, искоренить самочинение, немедленно провести съезд всех атаманов, согласовать действия и назначить дату своего общего выступления.
Услышав о съезде всех атаманов, Гупало вновь насторожился.
Дело, конечно, хорошо, но и непростое. Может, это подвох чекистов?
— С какими атаманами можете организовать нам встречу? — спросил Метель. — В следующий раз непременно будет и полковник Гамалий.
— А кто вас интересует?
— Загородний, Чёрный Ворон, Голик-Железняк…
— Я попытаюсь связаться с ними, — осторожно сказал Гупало.
— А на когда планировать встречу?
— Не ранее чем через неделю. Я дам знать через Николая.
За разговором Гупало не заметил, как смеркло, так что, когда Метель дал ему письменный приказ командующего Черноморской повстанческой группой (выведенный от руки на листе в клетку), он уже не мог его прочитать и сказал, что сделает это в лагере у костра.
3
Простелив на траве свою «выходную» бекешу, Чёрный Ворон лежал в холодку край небольшой поляны, поджидал, пока парни приведут «дорогого гостя», и пытался что-то кружить левицей в потертой записной книжке. Никакого лешего не получалось, ему саблю легче было держать в левой руке, чем этого недогрызенного оливчика, а десница пока совсем не слушалась — недавно пуля зацепила ее у локтя, прошла, слава Богу, мимо кости, однако разорвала вену и Ворон потерял столько крови, что напрочь подупал на силе.
Ранило его среди ночи: сперва они с Ларионом Загородним наскочили на красный залог в деревне Федвар, — узнали, что оккупанты раздали оружие местным мухоморам[37], лишь бы те боролись с бандитами, таковых «смельчаков» оказалось три десятка, и они, пришелепки, средь бела дня открыли по лешим беспорядочную стрельбу, так что пришлось предоставлять чертей, забрать на тачанки их дармовое оружие, а Вовкулака ещё и конфисковал красного знамени с длиннющей надписью-покручем: «Пятый Всеукраинский съезд Советов рабоче-крестьянских и красно-казачьих депутатов». Ободренные трофеем, налетели ещё и на Дмитровку, однако неожиданно натолкнулись на кавалерию 75-го полка и вынуждены были дать тягу назад. Спасла их ночь, но не всех.
Погиб Матвей Момот, самый старший из трех мурзинских братьев. Двое младших долго несли его на руках, «чтобы не так болело», но Матвею уже было все равно.
Ворона укусило за локоть. Думал, да, обычная царапина, и не считался с ней, доколе не почувствовал, что кровь из рукава цебенит ручьем, а тьма в глазах совсем не та, что бывает ночью. Стыд сказать, но он потерял сознание и не видел, кто его подхватил и положил на тачанку, как доставили в лагерь Гупала, куда потом привезли аж из Знаменки врача с завязанными глазами, здорового, похожего на ветеринара человьягу, который, однократно, заштуковал Ворону разорванную вену так, что «не бойся, рука не всохнет», но не всохшая рука и тому казаку, который вновь завязал врачу глаза и повез его на Знаменку, как слепого крота.
Теперь Ворон отлеживался в лагере Гупала, понемногу набирался сил и злился на Волкулаке, который то и делал, что приставал к нему с едой, «помечной от бескровия», приносил ему то сыр, то масло, то сырые яйца, а это припёр ворок моркови, и Ворон не выдержал, сказал, чтобы отнял эту городину прочь, потому что он не заяц и кровь у него также не заячья, так что отдай эту лакомину Ходе, тот перешагнет ее — только хлопнет, сказал Ворон, а себе оставил корочко хлеба и кувшин молока, который теперь стоял возле него в холодку под кустом.
Тем временем Гупало, Загородний и Голик-Зализняк поехали на встречу с Метелью, которого потом приведут в лагерь. Сам Гамалий наведается к ним через несколько дней, так как теперь имеет пристальное дело — Ялысей Лютый пригласил его на совет с атаманами Криворожья.
И снова три десятка казаков замаскировались в грабовом лесу, а трое атаманов двинулись к просеке. К ней было уже палкой бросить, когда гнедая Загороднего ни село ни упало споткнулась.
— Денис, — натянул повод Загородний, — езжай вперед, а мы за тобой.
— Чего так? — не понял Гупало.
— Лошади идут не в ногу, — ответил Загородней и взглянул на Голика-Железняка. — Ты как?
— Как перед первой случкой, костиль ему в гузно, — признался Мефодь.
— Вперед то и вперед, — Гупало коснул лошадь острогами.
Подъезжая к просеке, он заметил знакомого всадника, облеченного, как продотрядок, и тот тоже сдача опознал Гупаловой сельди, так как тут же двинулся навстречу. Они поручкались, Метель спросил, почему Гупало сам, а потом все понял: обзорность — иметь безопасности.
[37] Мухоморы — местные жители, которые под угрозой смерти или из корыстных целей переходили на сторону красных.