Недоразумения в жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она взглянула на него, подняла голову и, увидев его губы, крепко сжатые от гнева и ужаса, поняла, что она и здесь была одинока. Судорожно схватившись за ножки кушетки, она пробормотала:

— Нет, нет, не говори никому ничего. Дай мне умереть у тебя.

Она поняла, что он желает ее смерти, и хотела удержать его, чтобы сказать ему раньше, чем потеряет сознание, что умирает ради него. Она хотела чувствовать, что его рука поддержит ее, когда наступит темнота, и хоть под конец поверить в то, что жизнь не совсем обманула ее.

Точно нож, вонзился в его сердце, когда он услышал ее слова: «умереть у тебя»; он приподнял ее и, уговаривая как ребенка, то поддерживая, то почти неся на руках, провел в ее комнату, где уложил в постель. При входе в комнату, ему прежде всего бросилась в глаза пустая стклянка, стоявшая на туалетном столике. Он взял ее, прочел надпись, и быстро положив обратно в ящик, запер. Положение дел вполне уяснилось теперь для него, и он повернулся, чтобы идти. Но тут он услышал за собою голос жены:

— Не уходи, прошу тебя, не уходи.

Опять в нем вспыхнуло подозрение, и он коротко ответил:

— Я должен.

Она поняла: он подозревал, что она нарочно пришла к нему, чтобы заставить его спасти себя. И, приподнявшись на постели и устремив на него свои большие глаза, сказала торжественно, точно присягая:

— Я думала, что ты дашь мне умереть.

Он не знал, что ответить. Страшное волнение охватило его, и набросив наскоро на плечи пальто, он выбежал вон из дому.

Было уже два часа ночи; накрапывал дождик. Но он этого не замечал. Он шел бессознательно вперед, с чувством невыносимого отвращения в душе. Вся пережитая сцена вновь и вновь восставала перед его мысленными очами, точно ужасный сон, из которого он пробудился, чтобы найти самого себя; он раздумывал, следует ли ему дать жене умереть или нет. Он представлял себе ее проснувшейся: что они скажут друг другу, когда взоры их встретятся? Он вспоминал теории, гласившие, что ни один человек не имеет права препятствовать другому умереть. Быть может лучше будет, если она умрет? Быть может, она будет упрекать его за то, что он заставил ее ожить? И опять искушение овладело им. Он будет ходить по улицам, пока не пройдет критическая минута, а затем вернется домой. Никто не узнает, как все это случилось.

И с тем удивительным противоречием, которое во время самого сильного проявления страсти управляет человеческими мыслями, он говорил себе, что если бы он любил ее, и она пожелала бы умереть и просила его об этом, он беспрекословно исполнил бы ее волю. Опираясь на его руку, она легла бы на постель и закрыла глаза, когда наступил бы великий мрак. И он сделал бы это, не заботясь о последствиях.

Но теперь? Теперь он выиграет только от ее смерти. Он может быть еще счастливым в жизни только ценою чужой смерти, только в том случае, если даст ей исчезнуть спокойно, равнодушно, чтобы затем жить самому спокойно, когда время наложит свое примирительное покрывало на ужас воспоминания.

Перед ним горел красный фонарь, указывавший на близость полицейского поста. Нильс вошел и с лихорадочною поспешностью позвонил в телефон; звон его отдался у него в ушах с каким-то дьявольским шумом. Но никакого ответа не получилось. Он опять и опять позвонил, — все напрасно. Ему пришло в голову, что доктор нарочно запирает по ночам свой телефон, чтобы избавиться от надоедливых приглашений.

На него нашел страх, что он придет домой слишком поздно. И смерть жены, которая до сих, пор представлялась его воображению облегчением, разрешением их молчаливой, убийственной давнишней взаимной борьбы, показалась ему вдруг самым страшным несчастьем. Его фантазия не в силах была придумать что либо более ужасное. Он бежал по улицам с такою быстротою, точно боролся за счастье всей своей жизни. И в том возбужденном настроении, в котором он находился, его как бы охватило предчувствие, что и в самом деле он эту ночь ведет с судьбою борьбу, — борьбу за счастье. Ему казалось, что стоит ему только прийти во время, — и то ужасное нечто, что как бы черным флером окутывало его, исчезнет навсегда. Ему казалось, что он, быть может, ошибался, что он слепо, очертя голову, бросился в несчастье, причины которого не понимал, но таинственный вид которого пугал его. И с лихорадочною поспешностью переходил он из одной темной и пустой улицы в другую. Прошел целый час, прежде чем Нильс вернулся домой с доктором. Когда оба они вошли в его квартиру, Нильс должен был сделать над собою большое усилие, чтобы громко не вскрикнуть.

Его жена лежала распростертою на полу в его рабочем кабинете. Зачем она вернулась — архитектор никогда не мог понять. Положение тела было то же, что и прежде: руки были сложены над кушеткою, голова опиралась на них. Из-под ночной рубашки виднелись маленькие голые ножки, а изо рта слышался протяжный, тяжелый храп.

Нильс стоял молча и смотрел на жену. Ему даже показалось сначала, что он не переносил ее на кровать, что он это только вообразил себе. И он дал доктору отнести ее обратно в спальню, не помогая ему.

Все, что было после того, исчезло из памяти архитектора. Одно только помнил он: доктор обернулся к нему и сказал:

— Мы пришли слишком поздно, чтобы разбудить ее.

Вскоре после этого храп прекратился, и минуту спустя она испустила последний вздох.

Но в то время, когда Нильс, сидя на кресле, держал в объятиях свою жену, а доктор старался вернуть ей жизнь искусственным дыханием, новое и неожиданное чувство овладело молодым человеком. Он вспомнил, что любил ее, и хотя ему казалось, что это было очень давно, точно в другом мире, но мало-по-малу прежняя нежность вернулась к нему. Когда доктор положил обратно на постель умирающую, и Нильс заметил, как жизнь постепенно покидает коченеющее тело, ему показалось, что перед ним лежит его любимая жена, что он всегда ее любил, и он заплакал естественными, горючими слезами, не от нервности, а от действительного горя.

Наклонившись над кроватью, он оправил одеяло и подушки и стал пристально вглядываться в это лицо, синевато-бледное и холодное, но с выражением безмятежного спокойствия на нем, точно она, действительно, спала. Но теперь не печаль о жене говорила в нем. Сознание безжалостного маскарада любви и бессознательной измены людей вызывало на его лице смешанное выражение отвращения и гнева против самой жизни, которая сокрушает нас и наносит нам, слепо и холодно, верные удары, попадающие в самое сердце. То, что он пережил, разбило его, и он знал, что никакое желание, никакая надежда не будут в состоянии заставить его вновь заботиться о завоевании того, что было отнято у него жизнью. Перед ним трупом лежала его молодость, его счастье, которое, впрочем; исчезло гораздо раньше, чем смерть пришла и освободила и его, и ее.

И гораздо быстрее, чем это может быть выражено словами, пронеслись перед ним картины его жизни за последние годы. Воспоминания о первом счастливом времени его брака выступили с такою поразительною силою, что Нильс забыл о всей горечи и о всем горе последнего года. Он не мог никак соединить в своих мыслях образ молодой, счастливой жены, доставлявшей ему столько счастья и наслаждения, с образом бледной женщины, умершей в его объятиях, разрушивши предварительно его молодость и заставивши его преждевременно состариться. Казалось, будто две женщины ворвались в его жизнь, из которых одна разрушила то, что создала другая. В эту минуту исчез последний образ, вытесненный первым, и мертвая жена осталась навсегда в памяти Нильса, как воплощение «женщины», составлявшей солнце в его жизни.

И это солнце потухло навсегда!

Доктор положил ему руку на плечо.

— Уйдите. Вам нужно спокойствие, — сказал он.

Нильс тихо вышел из комнаты. Но, запирая дверь, он еще раз взглянул на лицо жены. И ему пришла мысль, что теперь он бы мог спросить ее еще раз, спросить тем мягким тоном, теми нежными словами, которые наверное заставили бы ее ответить, что это было за таинственное горе, уничтожившее их жизнь, его, живого, и ее, мертвой.

— Не знаете ли вы, почему она... — спросил доктор, когда оба вернулись в кабинет архитектора.

Нильс несколько раз с трудом перевел дыхание, точно у него застряло что-то в горле.

— Должен ли я сказать вам это? — сказал он.