Недоразумения в жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С выражением лица человека, чувствующего себя любимым, он обнял ее и ответил шутливо:

— Да, на целую неделю.

Она прижалась к нему, не говоря ни слова. Неописанное страдание выразилось на ее лице, и, прежде чем она успела удержаться, слезы полились у нее из глаз.

Он наклонился поцеловать ее и сказал:

— Но что с тобою? Ты плачешь?

Она судорожно обняла его обеими руками.

— Ты не знаешь, что делается со мною, когда тебя нет.

Одну минуту архитектору показалось, что тут скрывается что-то неизвестное, таинственное, опасное. Но в нем была сильна мужская нелюбовь ко всему, что стесняет его свободу действий, и он в первый раз в жизни почувствовал себя связанным.

Эта нежная, эта слабая женщина, точно лоза обвившаяся вокруг него, раздражала его, и в то же время в нем пробудилось невыразимое желание защитить ее против всех злых случайностей в жизни. Но он сказал сам себе, что она должна приучиться и т. д. Впрочем, уезжая, он далеко не был так уверен в том, что его отсутствие может быть ей полезно.

Она, правда, не плакала, когда он уезжал и прощался с нею. Но в глазах ее было испуганное выражение, которое показалось ему необъяснимым и которое он никак не мог забыть.

Неделя эта была самою худшею из всех, пережитых до сих пор Кариною. Ей казалось, что она погибает под тяжестью гнетущей ее судьбы. И это ее муж докончил то, что тот, другой начал. Потому что теперь она была совершенно одинока Теперь, он, другой, мог свободно приходить к ней в мыслях и уходить, — никто не мешал ему.

И он, действительно, пришел.

Он приходил и во время ее сна по ночам, и во время ее одинокого бодрствования днем. И он приходил не так, как прежде в ее мыслях и фантазиях. Она перестала видеть его на родном берегу, с голубым галстуком на шее и в широкополой шляпе художника. Он являлся к ней в обыденном платье, в каком бывал у них в доме, садился рядом с нею и разговаривал. Он говорил с нею спокойно и дружелюбно, и она отвечала. Много раз запирала она дверь, чтобы голос ее не был слышен в кухне, и как близко она ни подходила к нему, он не отступал. Только раз, когда она в невыразимом отчаянии хотела схватить его за руку, она ничего не ощутила, кроме пустоты, и остановилась в ужасе, ломая свои пальцы в невыразимом отчаянии, между тем как другой, как она теперь называла его в своих мыслях, стоял тихо перед нею и как бы с удивлением рассматривал ее.

При этом он никогда не приходил через воздух и не исчезал в воздухе. Шаги его раздавались в передней, и она уже знала, что не пройдет и несколько минут, как она услышит их на полу в зале. Он входил затем в дверь ее комнаты, садился на диван перед ее креслом, и повторял все те разговоры, которые она так часто вела с ним, прежде, чем наступил ужасный день его смерти, и все покрылось мраком. И когда он начинал произносить другие речи, не похожие на прежние, голос его звучал странно, как бы издалека, но она ясно различала малейшие изменения в нем, и, несмотря на охватывавший ее ужас, напрягала все свои силы, чтобы не пропустить ни малейшего словечка.

Она каждый день испытывала невыразимое чувство стыда, точно виновная в неверности. Потому что она опять и опять повторяла себе, что она любит Нильса, любит его, как единственного человека, удовлетворившего присущую ей жажду любви и жизни, любит его глубокою любовью взрослой женщины к отцу своего ребенка. Но в то же время она упрекала его за то, что он так жестоко поступил с нею, оставил ее в полном одиночестве, за то, что он ничего не понимал. Он должен был знать, что если что нибудь гнетет ее, он обязан заставить ее говорить, открыть ему свою душу. Она не могла заговорить по собственному побуждению. Такою она была всегда, с самого раннего детства, насколько она себя помнит. Она всегда в глубине души скрывала самым старательным образом все, что ее занимало, мучило, терзало, заставляло ее сердце обливаться кровью; она точно боялась, чтобы те слова, которые так горячо, из сокровенной глубины сердца, вылились бы из ее уст, не встретили холодного отношения со стороны других. Поэтому-то она и молчала. Она боялась холода, она, как нежный цветок, сжималась под его леденящим дыханием; она боялась, чтобы кто-либо не обошелся грубо и резко с теми чувствами и мыслями, в которых она сама еле решалась громко признаться себе.

Поймет-ли ее Нильс, если она заговорит с ним? Поймет-ли? — Она думала, что нет. Он любил ее, она это знала, и потому тем сильнее стыдилась своих мыслей. Потому что она колебалась между ним и другим, тем, кто никогда не оставлял ее одну, ни на один день, ни на один час. У нее было два мужа, из которых она одного любила, а другому принадлежала. И она любила не живого, а того, другого, который скрывался в самых глубоких тайниках ее души, чтобы выйти из них теперь, когда она была счастлива, потребовать ее назад, по праву первой любви, подчинить себе ее мысли и чувства, связать ее с собою крепкими узами тайного страха и увлечь за собою в темную ночь, как свою собственность. Медленно рос и развивался его образ в глубине тех понятных мечтаний и снов, которые бессознательно зарождаются и процветают в душе каждого человека, подобно тем фантастическим формациям, которые растут на две моря, скрытые от всяких взоров, пока какие либо такие же таинственные движения в недрах земли заставляют к всплыть на поверхность, на свет Божий, где они стоят, как мрачные, окаменелые доказательства существования жизни без солнца и света. Подобным же образом и одинокая женщина чувствовала, как воспоминание об этом человеке заставляет каменеть все внутри и вокруг нее, и как ее чувства, точно мертвые окаменелости, лежат замкнутыми в извести, со всех сторон медленно обволакивающей их.

Чувство стыда лишало ее сил для борьбы. Но иногда она делала попытку избавиться от удручающего ее одиночества. Она поднималась и на цыпочках выходила из своей комнаты, точно крадучись, чтобы тот, другой не услышал ее. Она бралась за ручку двери, ведущей в детскую, готовясь позвать своего ребенка и в нем найти защиту против одиночества. И вздох облегчения уже заранее вырывался из ее уст. Но тут раздавались шаги в передней. То был он — другой — имевший власть над ее жизнью. Она чувствовала, как ее сердце перестает биться. Она знала, что если бы у нее хватило духу позвать ребенка, раньше, чем он успеет дойти до нее, он бы повернулся и ушел. Но она не могла. Казалось, что самая способность желать чего-нибудь оставляет ее, и с бледными, полуоткрытыми губами и руками, протянутыми с мольбою к двери, находившейся позади нее, она стояла молча и ждала.

И другой пришел и остановился на пороге двери. Она видела, как солнечные лучи пробиваются через его волосы, падавшие на плечи. Она не смела пошевелиться, не смела подойти к нему, заговорить.

Вдруг ей показалось, что он знаком подзывает ее к себе. Леденея от ужаса, она закричала так громко, как смела:

— Чего ты от меня хочешь?

— Я хочу спасти тебя, — сказал он, — вернуть тебе спокойствие.

Она поняла его и едва слышно пробормотала в ответ:

— Не теперь, не теперь; оставь меня, дай мне время.

Но он не уходил. Он продолжал стоять перед нею.

И он улыбался кроткою улыбкою, как бы с сознанием собственной силы и превосходства. С таким выражением успокаивают ребенка, кричащего от страха при виде операционного ножа.

Она смиренно склонила свою голову перед великим уравнителем, обращающим в ничто все земные радости и страдания.

Потому что другой сказал ей, что она должна умереть. И Карина опять сидела одна и глядела перед собою в темную ночь. Она устремляла свой взор в темноту, и ей казалось, что темнота только и ждет ее.

Сама не зная, что делает, она надела пальто и вышла. Было уже темно, и свет газовых фонарей мерцал на влажной мостовой. Легкий туман лежал над городом, и она вздохнула с облегчением, когда быстро повернула в сторону набережной. Она шла быстро, и люди, встречавшиеся ей на пути, расплывались перед ней в тумане, точно призраки, а в ушах смутно раздавались шаги и возгласы проходящих, стук колес, шум копыт и резкий звон колокольчиков конно-железной дороги.

Когда она подошла к Новому мосту, она почувствовала, что кто-то идет рядом с нею; она знала, кто это, и кивнула утвердительно головою. — Я повинуюсь. Ты видишь, я повинуюсь.

А другой следовал за нею, как бы направляя каждый ее шаг, связывая ее волю, между тем как туман сгущался вокруг нее, а высокие здания возвышались над нею мрачные, грозные, точно собираясь упасть на нее и раздавить, если она не исполнит приказания другого.