Она остановилась на полуслове своей речи; наступило молчание, нарушаемое только прерывистым дыханием обоих.
— В последнее время, — продолжала она, — я думала о . нем.
— О ком же это?
Голос его звучал, точно голос постороннего. Карина едва узнала его.
— О другом, — вскричала она. — Ты не можешь меня понять, но я постоянно думаю о нем. Я живу в твоем доме и не люблю никого другого, кроме тебя. А между тем я постоянно вижу другого, слышу другого. Я точно делюсь между двумя. Это срам...
Она замолчала; Нильс стоял, как окаменелый. Он наверное не знал, о ком она говорит, но предчувствовал, это. Вся эта история, промелькнувшая в жизни его жены, была уже давно позабыта им, — со времени маленькой сцены, происшедшей в начале их брака, супруги ни разу не упоминали об этом предмете. Он с улыбкою отнес все это событие к невинной области детских фантазий, а теперь вдруг, это воспоминание, точно привидение, выступало перед ним, угрожая воплотиться и ожить перед его глазами.
— О ком ты это говоришь? — спросил он хрипло.
Она назвала имя. Но он едва был в состоянии понимать ее. Он выбежал в свою комнату, вернулся с спичками в руках, зажег лампу, подошел к ней ближе, точно желая лучше рассмотреть ее лицо, почти насильно приподнял ее голову и вскричал:
— Неужели ты хочешь сказать, что любишь нас обоих? Его, умершего, и меня, живого?
— Нет, нет, — вскричала она, — бросаясь на колени перед ним. — Я его не люблю. Но он приходит каждый день, он садится вот на этот стул и разговаривает со мною.
— Он приходит?
Архитектор отступил на несколько шагов. Он весь застыл от ужаса.
— Не он сам, нет. Но он все же приходит. Я вижу его так же ясно, как вижу тебя, я слышу его, он говорит со мною, и я вижу его.
Архитектор в эту минуту понял только одно, что несчастье заглянуло в его дом. Он глядел на эту женщину, стоявшую перед ним на коленях, и чувство непобедимого ужаса овладело им. Ему показалось, что все эти годы он прожил в обмане, в грязи. Он отвернулся и, не говоря ни слова, снова начал взад и вперед расхаживать по комнате.
— Встань, — сказал он наконец.
Она механически повиновалась ему. Сколько времени после того ее муж расхаживал по комнате и сколько времени просидела она сама, прислушиваясь к однообразному звуку его шагов, — она сама не могла бы сказать. Она знала лишь одно, что для нее не будет ни откуда помощи, и что, когда она останется одна, другой немедленно придет.
Она в тоске ломала себе пальцы, и когда молчание сделалось для нее невыносимым, она спросила:
— Разве ты меня больше не любишь?
Он внезапно остановился.
— Я не знаю, — ответил он кратко.
И не будучи в силах дольше сдерживать себя, он бросился на диван и громко зарыдал.
Она сидела тихо, не смея подойти к нему. Она чувствовала инстинктивно, что он, быть может, выплакивает теперь всю ту крупицу чувства, которую до сих пор, несмотря ни на что, сохранял к ней. И борясь между этим страхом и страстным желанием во что бы то ни стало завоевать вновь утраченную привязанность, которая одна могла еще спасти ее, она сидела тихо, пока рыдания не замолкли.
Тогда она встала и тихонько взяла его за голову.
— Ты не хочешь мне верить, Нильс?
Он вздрогнул и встал, и с чувством, поразившим ее в самое сердце, она поняла, что ее прикосновение мучительно неприятно для него.
Она выпустила его руку и повторила голосом, в котором не звучало более ни одной искры надежды:
— Ты не хочешь мне верить, Нильс?
— Я не знаю, — сказал он. — Да и то правда, чему ты хочешь, чтобы я верил? Во всяком случае не теперь. Быть может потом.
Он вышел из комнаты, и она знала, что не в силах удержать его. На пороге он обернулся к ней и сказал быстро:
— Скажи, чтобы мне постлали в моем кабинете.