«Какие у тебя большие зубы, бабушка!»
или:
«Чтобы я тебя мог съесть!»
Ясно, что автор представляет Шапочку и волка как бы на эстраде. Но большая идейная конструкция подменена здесь пошлым избитым образом, который может подействовать разве что на людей ограниченных и неспособных на сильные чувства, как-то: учительницы, молодежь и пр.
М и л а н Ш у л ь ц.
Вероятно, меня не сочтут льстецом, если я скажу, что так называемая «Красная Шапочка» является одной из лучших чешских сказок. Я ни в коем случае не утверждаю — это, видимо, всем понятно, — что другие чешские сказки не достигают ее уровня. Но, без сомнения, лишь у немногих в основе сюжета лежит такой интересный конфликт. Я, разумеется, не хочу, чтобы меня заподозрили, будто я считаю, что в других сказках действительность изображена, как говорится, схематично. Но мы полагаем, что прежде всего нужно учесть, какой проникновенный образ Шапочки создал автор. Впрочем, некоторым, конечно, больше понравятся волк или бабушка, но в целом «Красная Шапочка», по нашему мнению, безусловно, — хорошее произведение, хотя, может быть, некоторым оно и не нравится.
Перевод Л. Касюги.
Павел Когоут{122}
ПАН АЛЕКСАНДР ВОЗВРАЩАЕТСЯ
— Пошли! — сказал упрямый мужчина в пальто, подбитом мехом.
Преодолев последние колебания, путники свернули с шоссе на заснеженную тропинку, вьющуюся между редкими березками.
Упрямый мужчина именовался Александром Цедулей. В прошлом это имя, озаренное роскошью и блеском преуспевающего гранд-отеля на Шумаве, вызывало у собеседника ощущение чего-то возвышенного, благородного и т. п.
Времена эти, однако, давно миновали.
И все же упрямо шагал березовой рощей пан Цедуля, ведя за собой на соответствующей дистанции супругу Йозефину, дочь Эльвиру и сына Игнаца. Сын наперекор ударившему морозцу снял перчатки и на ходу подкручивал свои выхоленные усики. Они стали ему особенно дороги с тех пор, как после четырехкратного прохождения первого курса его безвозвратно выставили из юридического института, то есть когда он понял, что только усики являются единственным вещественным доказательством его высоких душевных качеств.
— Посмотри, Александр, какая прелестная пташка! — сказала пани Йозефина.
— Раньше их тут было больше, — процедил сквозь зубы мужчина в шубе, и на тропинке снова воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом снега.
Пани еще раз попыталась развлечь мужа, заметив, что ручеек восхитительно замерз, но и на этот раз была опровергнута. Оказывается, ручеек замерзал восхитительно лишь в те времена, когда Александр Цедуля владел гранд-отелем, к которому они сейчас приближались.
А теперь пора кое-что объяснить. Дело в том, что семейство Цедулевых, которое вот уже три года на вопросы знакомых о судьбе гранд-отеля отвечало: «Ах, невозможно себе представить, во что его превратили!» — захотело теперь посмотреть на знакомые места, чтобы уточнить, кем именно, когда и при каких обстоятельствах этот отель, лишенный отцовской опеки своего владельца, приведен в полный упадок.
Выбравшись наконец из лесу, семейство Цедулевых в немом изумлении воззрилось на гранд-отель, живописно раскинувшийся на пологом склоне.
Склон звенел смехом и криками лыжников и любителей санок — мужчин и женщин, молодых и пожилых.
Пан Цедуля остановился и застыл на месте как вкопанный. На должной дистанции застыло семейство. После непродолжительного колебания к мужу приблизилась супруга Йозефина:
— Бога ради, Александр, что случилось?
— Ограду снесли, — мрачно сказал Цедуля.
— Что там, мама? — прошептала девица Эльвира.
Юный Игнац тупо молчал, хотя его вялый мозг все-таки отметил, что забор действительно отсутствует. Способность к столь глубокому умозаключению наполнила его горькой гордостью: «они» когда-нибудь еще узнают, какого великого юриста потеряли!
— Теперь каждый прямо в дом лезет, — злобствовал между тем Цедуля. — Представляю себе, что за разврат у них там!
Пани Йозефина также была потрясена. Ее взволновала близость очага разврата (о разврате у нее, впрочем, были свои собственные представления).
— Ужасно! — всхлипнула она. — Могу себе представить! У нас тоже было весело, но такого мы не терпели. Вспоминаю, как в тридцать восьмом году у супруги фабриканта Раймана родился ребеночек. Вначале не знали, кто отец: пан коммерсант Фрейд или пан советник Сквостный? Намекали и на одного молодого кинорежиссера: они однажды беседовали об искусстве. Ну, а потом мужчины договорились, и все взял на себя сам супруг — пан фабрикант Райман. Пан же советник признал своим того ребенка, что был у пана Раймана с его женой пани Сквостной, а остальные господа купили тому и другому ребенку приданое. В те времена люди знали, что такое хороший тон!
В здание они вошли с черного хода, чтобы не видеть вывески «Профсоюзный дом отдыха».
Их охватило тепло центрального отопления, встретили пушистые ковры, свежевыкрашенные стены, увешанные картинами и фотографиями.