Я снова в Женеве, в этом скучном городе. Хоть я и не очень ценю светские почести, но на этот раз действительно не мог отказаться. Через несколько дней мы должны выехать в Корею. Сегодня мы получили последние напутствия от старого Парсифлокса. Он выглядит так же, как десять лет тому назад, — кажется, носит те же самые брюки.
Говорят, он невероятно скуп. В девять часов утра мы получили инструкции. Парсифлокс сообщил, что нам доверяется миссия подлинно историческая, на нас смотрит не только вся Европа, но и весь мир. Он надеется, что мы опровергнем ту, — как он выразился, — «коллекцию пасквилей и клеветы», которая пала на голову американской демократии.
Конкретно речь идет о бактериологической войне, которую американцы якобы ведут в Корее.
Мы должны выяснить это на месте. В комиссию назначены трое: я, Гейдли и Франкини.
Днем я имел конфиденциальный разговор с Парсифлоксом, в ходе которого снова обратил его внимание на личность Франкини. С этим человеком было достаточно неприятностей при обследовании Б. Он дискредитирует идею нейтралитета, пренебрегает своими общественными обязанностями, только ходит и вынюхивает.
— Или я, или Франкини… — сказал я Парсифлоксу. — Поймите, что я люблю покой. Нужно с самого начала обеспечить единство взглядов всех членов комиссии.
— Но где же мы возьмем третьего? — ужаснулся он. — Франкини как-никак квалифицированная сила.
— Наша единственная квалификация — правильное понимание нейтралитета, — возразил я. — А этого-то и недостает Франкини. И потом я думаю, что при таком важном расследовании нужно, чтобы состав комиссии был более пестрым. В ней слишком много швейцарцев.
Он понял намек.
Решил телеграфировать немецкому Красному Кресту. Итак, будем ждать третьего.
Я раскрыл сегодня энциклопедию на слове «Корея», но не нашел там ни единого упоминания о вине. Любопытно, придется заняться исследованием этого вопроса. Зато я набрел на известный трактир «У резеды». Здесь есть несколько десятков бутылок вина из Савиньи и кое-какие рейнские сорта. Вино из Савиньи пахнет малиной и корой лесных деревьев — оно хоть немного напоминает незабываемый вкус и аромат вина из Б.
Не стоит думать, пойду лучше спать.
Час назад я расстался с Франкини. Он был очень взволнован. Сказал мне, что я, в сущности, негодяй. Я понимаю его недовольство — вероятно, он узнал, что наши суточные, с учетом условий в Корее, намного увеличены.
Я сказал ему об этом, а он ответил:
— Ах ты свинья…
Нет, не способен он быть нейтральным.
Интересно, кто будет третьим.
Франкини уже все-таки старый человек, он все хватался за сердце, и со лба у него стекал пот…
После его ухода я взглянул в зеркало; я тоже начинаю выглядеть нездорово.
Может быть, мне будет полезно сменить климат.
Женева, 21 июня 1952.
Все еще ждем. Ответ до сих пор не пришел. Я купил себе теплые шерстяные перчатки и отличную фляжку. Судя по всему, это будет экспедиция в довольно дикие места.
Заглянув в новый международный словарь Вебстера, я нашел следующее объяснение слову «кореец»:
Это не соответствует сведениям, полученным мною вчера. Я узнал, что по меньшей мере за пятьдесят лет до Иоганна Гутенберга в Корее пользовались переносным печатным станком. В пятнадцатом веке там изготовили компас. Я сказал об этом господину Гейдли, который навестил меня сегодня. Он проявил большой интерес к корейским достопримечательностям и выразил желание разыскать один из первых корейских компасов для своей коллекции.
Итак, вполне возможно, что мы снова окажемся среди культурных, цивилизованных людей. Странно только одно — я нигде не мог найти упоминания о корейском вине.
Виноград там, во всяком случае, выращивают — хоть что-то…
Сегодня мне сделали прививку от холеры. Послезавтра привьют чуму. В субботу — сыпной тиф.
Беседовал с Т. Он дал мне чек, но был не слишком щедр при этом. Сказал, что никто во всем мире не верит клевете о бактериологической войне.
— А вы? — спросил я.
— Я того мнения, — отвечал он, — что гораздо гуманнее умереть от вирусного менингита, чем быть разорванным бомбой.