Вполне разумная точка зрения. Непонятно только, почему он настаивает на том, чтобы мы категорически опровергли «клевету о бактериологической войне в Корее».
Почему американцы так стыдятся этого?
Кажется, они опередили эпоху. Есть вещи, которых современники еще не могут понять.
Женева, 24 июня 1952.
Давно уже не было дня, столь богатого волнующими событиями.
Утром мне позвонил Парсифлокс, просил приехать в комитет: из Германии прилетел третий член комиссии.
Открываю дверь — Ховен.
Я не поверил своим глазам.
Обнял его от всего сердца и говорю:
— Как вы сюда попали, дружище?
Он ответил, что назначен членом комиссии по расследованию так называемой бактериологической войны в Корее.
Хорошо, что мы сможем знать мнение специалиста. Ховен-то в этом разбирается.
Я выложил ему все — мои безнадежные мечты и тщетные поиски.
— Так это вы были тогда во Франкфурте? — воскликнул он с изумлением. — Ведь из-за вас мне пришлось девять месяцев скрываться в шенвальдском имении! Полковник Бауманн послал специального человека предупредить меня. Он был уверен, что меня разыскивает комиссия по выявлению военных преступников. А это, оказывается, были вы… Mein Gott,[119] ну и ну! А что вам, собственно, было нужно?
— Скажите мне, — попросил я, — какой марки было вино, которое мы с вами пили в Б.? Я не могу забыть его.
Он задумался, потом ответил:
— Если б я только знал… Сдается мне, что это было венгерское.
Ему сдается, что это было венгерское!!
Ему — сдается!
Мы долго сидели «У резеды» и вспоминали старые времена.
Ховен сменил имя. Теперь его зовут Мебиус.
— Как вы думаете, — спросил я его, — в Корее можно достать венгерские вина?
— Венгерские вина можно достать в Венгрии, — ответил он.
Когда поедем — неизвестно. Возникают неожиданные трудности. Кажется, корейская сторона не слишком заинтересована в нашей комиссии.
Мы попробовали беонское вино, пахнущее дикой розой. Это огненное, возбуждающее вино великолепного розового цвета, с оттенком луковой шелухи.
Ховен вспомнил, что знаменитое вино, о котором я так мечтал, был кесетельский рислинг позднего урожая из погребов графа Фестетица Тасило.
Он долго пел немецкие песни, затем встал и со свойственным ему бунтарством произнес:
— Всех нужно в печку.
Потом растрогался и попросил у меня прощения.
— Все идет шиворот-навыворот… Вы понимаете меня? Можете вы выпить венгерского вина, которого вам так хочется? Не можете… Любой венгр в этом смысле находится в лучшем положении, чем мы, нейтральные люди… В Моравии тоже есть прекрасные вина. Но не для нас… Разве мы можем попасть в Моравию? В лагере мы получали лучшие вина со всей Европы… Помните, чего мы только не пили на вечеринке!
[119] Боже мой (нем.).