Завтра мы будем снова в Швейцарии.
Тревир, октябрь 1948.
Сегодня я, кажется, окончательно покончил с делом Ховена. Окончательно и — неудачно… Я не смог разыскать ни этого человека, ни его вино.
Это вино не дает мне покоя.
Его вкус остался у меня во рту, и ничто не может уничтожить его. Я похож на влюбленного.
И что только с этим Ховеном могло случиться?
Сижу в тревирском трактире «У собора». Здесь прекрасные цветные старинные окна и вид на площадь святого Петра с домами, которые особенно теперь, при лунном свете, кажутся театральными декорациями.
Я совершенно спокоен, попиваю вавернское и заедаю хлебом. Это превосходная комбинация — у них тут особенный хлеб, пахнущий деревенскими печами.
Еще утром я был во Франкфурте. Пытался в последний раз выяснить судьбу доктора Ховена. Мои побуждения эгоистичны — все дело в загадочной марке вина. Впрочем, я охотно помог бы ему — он был человек с фантазией.
Беседовал с одним из старших американских офицеров, попытался объяснить ему, в чем дело. Я сказал ему:
— Я ищу доктора Адальберта Ховена, немецкого ученого. Я представитель Международного Красного Креста и должен обсудить с этим господином одну чрезвычайно важную вещь. Прошу вас помочь мне.
Вид у моего собеседника стал неприветливым. Это был еще молодой человек, довольно небрежно одетый, говоривший по-английски с легким немецким акцентом, вероятно — американский немец.
— Где вы думаете найти его? — спросил он.
Я объяснил, что наиболее верный путь — искать доктора Ховена в списках так называемых военных преступников. Мой собеседник стал еще неприветливее.
— Все военные преступники уже наказаны, — заявил он. — Оставим их в покое. В конце концов люди есть люди.
Я снова повторил, почему хочу встретиться с доктором Ховеном. У меня есть пропуск в штабную столовую во Франкфурте, и я хотел бы пригласить туда своего приятеля, чтобы обсудить с ним одно секретное дело.
Он не поверил мне и все время твердил:
— Оставим их наконец в покое. Ведь это цивилизованные люди. Каждый считает себя вправе быть судьей… На войне мы все убиваем… Нельзя ставить им в вину каждого мертвеца…
Он угостил меня дрянным пивом.
— Но ведь я не собираюсь его судить, — вскричал я. — Мне нужно поговорить с ним! Это мой друг. Я хочу помочь ему.
— Знаю я все это, — ответил офицер. — Оставим этих людей в покое, не будем тащиться на поводу у газет, и беспрестанно требовать, чтобы их судили. Только господь бог может быть судьей. А нам, смертным, никто такого права не давал. Мы наставили в Нюрнберге виселиц, а теперь нам не хватает способных людей. Взять хоть Йодля. Ведь какой это был специалист… Или Шварц… Я говорю с вами откровенно. Поймите меня и уходите!
Какое трагическое недоразумение!
Я не люблю американцев. Нация, которая пьет джин, не может убедить мир в том, что она цивилизованна.
Потом я беседовал об этом странном разговоре с полковником Т. Он сказал:
— Мне кажется, он не любит шведов. Это американец немецкого происхождения. Как американец, он злится на вас за то, что вы не помогали американцам, как немец — что вы не пришли на помощь Гитлеру, Это раздвоенная личность…
Адрес Ховена выяснить невозможно. Моя навязчивая идея преследует меня, однако, и сейчас, в минуту, когда я пишу эти слова. Я вижу перед собой стройную бутылку темного стекла, без этикетки, чувствую волшебный запах лесных орехов. Боже мой, вот это было вино…
Здесь подают ореховое мороженое.
Светит луна, и мне грустно. Здесь красивая кельнерша в зеленой юбке.
Я написал письмо Ингрид:
Женева, 19 июня 1952.