Требовалось найти средства для Kameradschaftsabend’а, не предусмотренного лагерным бюджетом. И начальник лагеря приказал одному эсэсовцу украсть поросенка, которого изжарили и съели. Потом взялись за заключенных: «Признавайтесь, кто украл поросенка!» Никто, конечно, не признался, и заключенных наказали трехдневным постом и изгнанием на Appellplatz[117]. Из их трехдневного рациона и сэкономили средства, необходимые для Kameradschaftsabend’а.
Они несколько неразборчивы в средствах…
В конце концов хорошо, что Франкини не явился, Франкини, в сущности, — педант с бюрократическими замашками. Не люблю людей, которые серьезно относятся к своему делу. Уверен, что он захотел бы побеседовать с заключенными…
История с поросенком, пожалуй, забавна, хотя Ховен и рассказывал ее не так, как нужно.
Служба здесь тяжелая и действительно скучная. Нельзя удивляться, что эти люди стараются хоть как-то развлечься.
Ховен живет скромно. На стене висят только дразнящий натюрморт Брейгеля и копия «Пожирателя селедок» ван Тола.
Вино было в бутылке без этикетки.
Такого вина я действительно еще не пил.
Честное слово, такого вина не пил.
Цвет, который невозможно себе представить… Золотистое, с зеленоватым оттенком, оно оставляло на стекле жирный маслянистый след. Цвет его у меня перед глазами и сейчас, на третий день после этих волнующих событий. Я вижу это вино, оно неотступно стоит передо мной…
Вино издавало самый тонкий аромат, который я только знаю. Это был запах валашского ореха, и липового цвета, и меда. Великолепный густой запах. Липовый цвет…
Волшебный напиток, хотя, может быть, мне все это только почудилось.
Проснувшись на следующий день в своем номере в веймарском отеле (днем мы уже уезжали), я попытался позвонить в лагерь, но, к сожалению, это оказалось невозможным…
Какой же марки было это вино?
Я еще очень ясно помню наш разговор с доктором Ховеном. Он занимается научной работой в области бактериологии. Испытывает на заключенных бактерии чумы и дизентерии, впрочем, как он подчеркнул, — в самых безнадежных случаях, на людях, которые не хотят больше мириться с жизнью. Он утверждал, что поводом к этому является в подавляющем большинстве случаев несчастная любовь. «Некоторые заключенные, — сказал он, — страдают от меланхолии, и участие в научной работе немного рассеивает их». Он упомянул в этой связи о пленных русских офицерах. Что удивительного, разве я не читал Достоевского? Русские — меланхолическая нация…
Возможно, я скоро сам их увижу, фронт заметно приближается к западу.
В Крыму, говорят, выращивают довольно хороший виноград.
Вспоминаю еще, как Ховен, охваченный подлинно поэтическим видением, поднялся и кричал:
— У бактерий есть будущее, дружище… В конце концов на земле не останется ничего, кроме бактерий. Человечество должно исчезнуть, чтобы освободить место микробам. Запомните одно: человечество умрет от дизентерии. От Ламанша до Владивостока — дизентерия… Во Франции дизентерия, в Италии дизентерия, в Германии дизентерия… Останутся только ученики школ, готовящих вождей. А в России не будет никого. Только муравьи…
Я в шутку спросил, как думает он поступить со скандинавскими государствами.
— Скандинавские государства — навоз, — гласил ответ. — Придет время, и шведы тоже вылетят в трубу…
Последнюю фразу я не понял. Он сказал также, что всем немцам пора в печку, кроме соединений СС. Не знаю, о какой печке он говорил. Может быть, он имел в виду сплетни о том, что немцы будто бы сжигают умерших заключенных в печах для кремации?
Это, собственно, вполне гигиеническая мера.
Мы с Ингрид тоже решили, что завещаем сжечь нас.
Вначале мне казалось, что Ховен деликатный и трезво мыслящий человек. Однако действие вина бывает совершенно неожиданным — особенно такого вина. Мысли вдруг путаются как в бреду. Люди говорят глупости, смеются, как дети, кричат фальцетом, полны безрассудных капризов.
Какой же все-таки марки было это вино?
Я написал письмо Ингрид. Для порядка прилагаю копию.
А вдруг это действительно был пфальцский сорт?
Возможно… А возможно, и нет.
Ховен до сих пор на письмо не ответил.
[117] место переклички (нем.).