Биология в фокусе. Естественные отделения университетов Российской империи (1830–1900): читать начало книги онлайн

В дальнейшем, когда министерство инициировало пересмотр университетского устава (1901), в Петербургском университете подчеркивали, что из‑за той спешности, с которой этот вопрос рассматривался в 1899 г. (рассмотрение его пришлось на весну, то есть конец учебного года), в него «вкралась важная ошибка: подразумевая, даже вопреки уставу 1884 г., под именем практических занятий всякого рода учебные занятия, лишь бы они не имели формы лекций, стали придавать всяким занятиям помимо лекций одинаковое значение и думать, будто они все должны быть одинаково обязательными для студентов: заходила даже речь о том, чтобы университетское преподавание состояло главным образом из так называемых практических занятий»[352].

Негативное отношение к лекционной системе в конце XIX – начале XX в. приобрело даже больший масштаб, чем раньше. Это было связано с тем, что на смену литографированным курсам лекций, распространенным во второй половине XIX в. (несмотря на запрет министерства), пришли печатные руководства, поэтому у студентов исчезла надобность старательно посещать лекции и записывать ту информацию, которую можно было легко изучить самостоятельно. Да и сдать экзамены можно было, совсем не посещая лекций. Физиолог Л. З. Мороховец в 1901 г. писал, что «университетское преподавание сведено к такой формуле: внеси деньги за право обучения, исполни практические занятия, лекций же можешь не посещать, ибо к экзаменам можешь подготовиться по самым кратким конспектам, и ты наверное окончишь курс!»[353].

Но если лекции можно было посещать редко или не посещать вовсе (точнее, посещать лекции студентам в конце XIX в. приходилось, так как контроль посещения в университетах присутствовал – педели отмечали пришедших студентов, но на лекциях студенты читали книги, романы, газеты, играли в шахматы, разговаривали или попросту спали[354]), так как вся информация находилась в книгах, то практические занятия все же были очень важны для выработки тех навыков, которые книги дать не могли. Именно поэтому говорилось о полном отказе от лекций в пользу практических занятий.

В министерство приходили письма даже от людей, далеких от университетов. Так, в 1901 г. пастор А. Мейер из села Сарата Бессарабской губернии называл пользу от лекций весьма сомнительной и писал, что «практические занятия не только приохотили бы студентов к более серьезной работе, но и послужили бы средством для личного сближения профессоров со студентами. И это весьма полезно повлияло бы на студенческую жизнь вообще»[355]. В. А. Маклаков, государственный деятель, студент физико-математического и историко-филологического факультетов Московского университета в 1890‑е гг., писал: «Лекционная система мне представлялась и представляется варварством. Раз есть книгопечатание и мы грамотны, мы лекции можем прочесть; этим выгадаем во времени и в понимании. В университетском преподавании важнее и продуктивнее практические занятия и семинарии; только в них профессора дают студентам то, чего книга не в состоянии дать»[356].

Студенческие воспоминания свидетельствуют о том, что от университетского образования ожидался уровень, отличный от гимназического, однако отличий было не слишком много: «Потом стала поражать и в академической учебе ее крайняя сухость. Профессора жарят во всю Ивановскую, как снявши ноготь молодые приват-доценты. И все надо слушать, и всех слушать, слушать без конца. Что, к чему, зачем? Редко пройдет пред глазами замысловатая таблица или модель, или предмет. А факты копятся, и уже от них трещит голова, и все настойчивее вопрос: „Да на что факты нам? И как, и куда их прилаживать?“ Но все читают, все зачитывают. А „товарищи“ слушают, все слушают. Хотелось бы работы, маленькой работы! Этого не было и в помине, практика отсутствовала. Отсюда знание выходило немногим отличное от гимназического. Как ни странно, но сходство между двумя учебами, гимназической и университетской было велико»[357], – писал П. П. Ефимов, студент естественного отделения Московского университета конца 1890‑х гг.

Профессор географии Новороссийского университета А. В. Клоссовский в 1903 г. выражал мнение, что «необходимо значительно сократить общее число часов, предназначенных для изложения в догматической форме отдельных частей науки и придать университетским занятиям характер более живой, более производительной работы. Необходимо, чтобы университет перестал быть простым приготовительным классом для испытательных комиссий, каким он является, к сожалению, в настоящее время, и сделался лабораторией науки в общем смысле этого слова»[358].

Профессор Московского университета антрополог Д. Н. Анучин считал, что «существенная задача университетского преподавания заключается не только в том, чтобы сообщить студентам познания в избранных каждым из них отделах науки, но главным образом в том, чтобы пробудить в учащихся живой интерес к научной работе и, насколько возможно, познакомить их с приемами научного исследования. Поэтому необходимо поставить в университете на должную высоту преподавание специальных отделов науки, которыми студенты могли бы заниматься»[359]. И большое значение здесь приобретали именно практические занятия. Большинство профессоров сходилось во мнении, что для успешного развития университетского преподавания необходимо отказаться от каких бы то ни было учебных планов (введенных уставом 1884 г.), дать свободу преподавания и обучения, академическую свободу, усилить финансирование учебно-вспомогательных учреждений.

Частично и поэтапно эта программа все же была реализована: строились новые университетские здания, в 1905 г. временные правила вернули автономию в университеты, в 1906 г. был совершен переход на предметную систему обучения, которая подразумевала свободу преподавания и обучения, в 1914 г. появились новые штаты и увеличено финансирование (согласно которому на ученые и научные нужды каждого университета выделялось по 3000 рублей ежегодно). Можно согласиться с тем, что нехватка помещений и финансирования могла существенно влиять на организацию практических занятий, но не меньше на нее влияли сами профессора: в мемуарах сохранилось немало свидетельств пренебрежительного отношения профессоров к своим обязанностям.

В 1902 г. зоолог А. Н. Северцов был избран профессором Университета святого Владимира вместо вышедшего в отставку профессора Н. В. Бобрецкого. Приехав в Киев, он нашел зоологическую лабораторию «в большом забросе. Профессор А. А. Коротнев, заинтересованный Виллафранкской станцией, ей не занимался, Н. В. Бобрецкий, занятый обязанностями ректора, тоже мало вникал в нужды лаборатории. Научных исследований почти не велось, и собственно служители распоряжались лабораторией. Я помню, как я был поражен и рассержен, когда зайдя вечером в библиотеку, чтобы взять нужную мне книгу, наткнулся на мокрое белье, аккуратно развешенное на натянутых веревках»[360].

С такой же ситуацией столкнулся профессор ботаники Новороссийского университета В. В. Половцев, который в 1910 г. приехал из Петербурга в Одессу и обнаружил, что «практические занятия по ботанике со студентами не велись, ботаническая лаборатория не была оборудована необходимым числом микроскопов и вообще была совершенно неприспособленна для учебных целей. Микроскопа с апохроматами, пригодного для научной работы, также не было»[361]. За пять лет В. В. Половцов сделал очень многое для постановки практических занятий на кафедре ботаники Новороссийского университета: был организован научный кружок, регулярно проводились экскурсии, была налажена нормальная научная жизнь лаборатории. Все это соответствовало уровню практической подготовки студентов столичных университетов – Санкт-Петербургского и Московского.

Студент Санкт-Петербургского университета Б. Е. Райков вспоминал, что зоологические экскурсии там и в начале XX в. не были редким явлением: студенты ездили в Бологое, в Райволу по Финляндской железной дороге, оставаясь даже с ночевкой[362]. Существовали зоологические экскурсии и у студентов Московского университета, которые посещали Мурманскую и Севастопольскую биологические станции, путешествовали по окрестностям Москвы[363]. Студенты-естественники Юрьевского университета сами подняли вопрос об организации ежегодных экскурсий в 1906/07 учебном году[364]. В результате ходатайства в Совет была выделена сумма 600 рублей и решено, что экскурсии будут чередоваться ежегодно – ботаническими, зоологическими и геологическими. В 1916 г. там даже был организован отдельный экскурсионный кабинет для организации студенческих экскурсий[365].

Обучение на естественном отделении физико-математического факультета во второй половине XIX – начале XX в. было интересно и насыщенно. Н. Ф. Гамалея, выпускник естественного отделения Новороссийского университета 1881 г., вспоминал впоследствии: «В мое время было очень хорошо учиться на естественном отделении. На всех лекциях нам говорили о замечательных открытиях естествознания – о законе сохранения и превращения энергии, о построении всего живого из клеточных элементов, о великом открытии Ч. Дарвина, связавшем все организмы узами общего происхождения»[366]. И если в первой половине XIX в. учебная программа состояла из лекций, которые читались в течение целого дня, то в конце XIX в. после обеда студенты проводили время в лабораториях: «Обычно лекции длились с девяти до двух часов, затем обед, а с трех до семи часов, иногда и позже, ежедневно лаборатория в течение всех трех лет»[367].

В начале XX в. в морфологическом отделении ботанического института Харьковского университета происходили практические занятия со студентами первого, второго и восьмого семестров, которые «по морфологии состояли в изучении строения и развития растений и их органов, а по систематике – в определении растений по сухим и спиртовым экземплярам, заготовленным в большом количестве в течение каникулярного времени, а также и по растениям, доставляемым садом»[368]. В 1914 г. практические занятия в Ботаническом институте велись со студентами первого курса по определению цветковых растений зимой – по спиртовым препаратам, весной – на живых растениях ежедневно по два часа. Студенты второго и третьего курсов на практических занятиях знакомились с различными отделами архегониальных растений, их историей развития и анатомическим строением, а также изучали водоросли (профессор В. М. Арнольди, заведующий морфологическим отделением ботанического института, был альгологом). Специалисты-ботаники участвовали в занятиях по специальному курсу споровых растений[369].

В зоологическом кабинете «занятия состояли в систематическом изучении и определении как позвоночных, так и беспозвоночных животных, главным образом представителей местной фауны, при чем обращалось внимание также на то, чтобы студенты сами умели добыть необходимый материал по беспозвоночным. В осеннем полугодии одни из практических занятий произведены были в находившемся в то время в Харькове зверинце, где студенты рассмотрели и определили под руководством заведующего кабинетом и лаборанта, бывших там зверей. Некоторые из студентов в свободное время занимались определением животных сверх установленных часов, пользуясь помощью и руководством лаборанта»[370].

В зоотомическом кабинете «занятия по сравнительной анатомии, для студентов V и VI семестра, состояли в весеннем полугодии в изучении животных позвоночных, а в осеннем – животных беспозвоночных, путем вскрытия типических представителей главных групп. Занятия для студентов I семестра состояли в практическом ознакомлении с употреблением микроскопа и с основными приемами исследования и препарировки»[371].

В начале XX в. студенты уже могли посещать практические занятия по всем предметам естественно-научного цикла, начиная от ботаники и зоологии и заканчивая молодыми науками – эмбриологией, гистологией, бактериологией, – специализируясь в одной из областей естественных наук, хотя все чаще профессора говорили о том, что практические занятия должны быть широко поставлены для тех студентов, которые углубленно занимались наукой, особенно в связи с увеличением числа студентов в начале XX в.

Самым важным результатом изменения процесса обучения на естественных отделениях к концу XIX в. стало внедрение практических занятий. Особенно важно это было для студентов естественных отделений. Лекции все также оставались основным способом передачи теоретического материала, однако уже тогда звучало множество критиковавших их голосов. Практические занятия поощрялись государством в связи с тем, что они считались способом отвлечения студентов от участия в беспорядках. Особенно после масштабных беспорядков конца 1890‑х гг. Именно тогда министерство поручило университетам усилить практические занятия студентов. Кроме того, практические занятия использовались для зачета пройденных полугодий, что добавляло им значимости в процессе обучения. Значимость их усиливалась еще и потому, что во время практики студенты тесно общались с профессорами и погружались в научные исследования. За счет этого участие в практических занятиях открывало пути к построению карьеры в академической среде. Так как практический метод преподавания был актуален для всех, то стороны, участвующие в процессе обучения, прикладывали усилия для его совершенствования и развития. Министерство ввело обязательность практических занятий и старалось выделять деньги для расширения лабораторий, студенты записывались в лаборатории и посещали их вечерами после лекций, а профессора руководили процессом, заботясь о пополнении материальной базы и актуализации научных исследований. Естественно, существовали недовольные установившейся системой: студенты хотели больше практики, профессора хотели лучших условий в лабораториях, а министерство – спокойствия и отсутствия беспорядков. Но на рубеже XIX–XX вв. ситуация складывалась таким образом, что радикальные изменения процесса обучения были маловероятны (только революция 1905 г. в конечном итоге вернула в повестку переход на предметную систему), а скорее всего – невозможны, что было связано с целым комплексом причин, преимущественно материального и административного характера. Можно было бы сказать, что в университетах всегда было что изменить к лучшему, однако самым главным, чего не хватало высшей школе на рубеже веков, была стабильность.

Глава 3. Не экзаменом единым: экзамены вступительные, переводные и итоговые

Говоря о поступлении в университеты, как, впрочем, и о прохождении курса, и о его окончании, необходимо учитывать, что для всех факультетов, за исключением медицинского (в некоторых аспектах), порядок приема в студенты, обучения и получения диплома был одинаков. Отличия были связаны исключительно с периодом действия того или иного устава и правил, поэтому абитуриенты и студенты начала XIX в. отличались от абитуриентов середины и конца века. То же самое касается и механизма проведения ежегодных и итоговых экзаменов, который менялся с течением времени. Привычная система поступления в университет, прохождения курса и сдачи итоговых экзаменов сложилась только к 1830‑м гг. Первоначально не существовало никаких узаконений относительно экзаменов в университетах, кроме уставов, которые регламентировали поступление в университет. Так, устав 1804 г. предписывал будущим студентам представить Правлению свидетельство о поведении, прилежании и успехах в науках. Если они не обучались в гимназии, то должны были выдержать испытания «в языках и начальных основаниях нужных наук»[372].

О предварительном испытании, без указания предметов, говорят и устав[373] Виленского университета 1803 г., и «Правила для учащихся Дерптского университета», где подчеркивается, что предварительный искус (tentamen) проводит декан философского отделения[374]. Однако в действительности, в связи с нехваткой студентов, экзамены были скорее формальностью, а в университет зачисляли еще подростками, особенно это касалось детей дворян. А. Ю. Андреев приводит воспоминания В. И. Лыкошина, поступившего в Московский университет в 1805 г.: «В назначенный день съехались к нам к обеду Профессора: Гейм, Баузе, Рейнгард, Маттеи и три или четыре других <…>. За десертом и распивая кофе профессора были так любезны, что предложили Моберу (гувернеру Лыкошиных) сделать нам несколько вопросов; помню, что я довольно удачно отвечал, кто был Александр Македонский и как именуется столица Франции и т. п. Но брат Александр при первом сделанном ему вопросе заплакал. Этим кончился экзамен, по которому приняты мы были студентами, с правом носить шпагу; мне было 13, а брату 11 лет»[375].

Т. Ф. Степанов, поступавший в Харьковский университет в 1815 г., впоследствии вспоминал: «В это время экзамены для поступления были слабые, – больше частью они состояли в испытании знания латинского языка и умения сочинять»[376]. В начале XIX в. не существовало различий в перечне вступительных экзаменов в связи с факультетом, так как чаще всего абитуриенты зачислялись на подготовительный первый курс, где изучали одни и те же предметы.

И. И. Боровиковский, учившийся в Харькове в начале 1820‑х гг., писал, что весь приемный экзамен «состоял в переводе двух строчек с латинского»[377]. Следует сказать, что знание латыни было обязательно, так как многие профессора-иностранцы читали лекции на этом языке, а его незнание означало непонимание того, что говорит профессор, поэтому, например, в Московском университете обращали внимание экзаменаторов именно на знание будущими студентами латыни[378], особо оговорено знание латинского и в правилах для допущения к слушанию лекций в Петербургском университете от 1820 г.[379]

Мало отличался порядок приема вступительных экзаменов от описанного выше и в Казанском университете даже в начале 1830‑х гг., о чем свидетельствовал его бывший студент Н. И. Мамаев: «Итак, экзамены мои кончились, и я поступил в университет, чего в то время легко было достигнуть, так как вступительные экзамены были более снисходительны, чем строги»[380].

В Казани в начале XIX в. в молодой университет автоматически зачислили почти всех учеников старшего класса Казанской гимназии, поэтому в Казанском университете появилось деление студентов на младших, зачисленных из гимназии, и старших, поступивших непосредственно в университет. Относительно Харьковского университета известно, что «окончившие гимназию принимались сначала без экзамена; остальные подвергались предварительному испытанию в особом комитете. Впрочем, несколько позже вступительному экзамену стали подвергать и окончивших гимназии»[381].

Как указывал Д. И. Багалей, «главным образом от них требовались – знание русской грамматики, географии, истории, а также начал логики и метафизики; затем достаточные сведения они должны были обнаружить по латинскому и по одному из новых языков (французскому или немецкому)»[382]. Это был стандартный список предметов, в которых экзаменовали при поступлении. В качестве примера можно привести ведомости абитуриентов физико-математического факультета Казанского университета за 1824 г.: «Сентября 10 дня 1824 года в физико-математическом отделении учинено было испытание просящимся в студенты по сему отделению Николаю Панютину и Федору Лакрееву-Панову, в присутствии ректора университета, декана и всех членов физико-математического отделения, при чем присутствовали для испытания: преподаватель Богословия, гг. профессоры Городчининов, Сергеев, Булыгин и адъюнкт Полиновский…»[383] Абитуриенты экзаменовались в богословии, логике, естественной истории, математике, латыни, истории и географии.

В первые годы XIX в. также не существовало никаких узаконений, регламентирующих шкалу оценок в университетах, и профессора пользовались различными оттенками, например «хорош», «очень хорош», «довольно хорош». Лишь в 1819 г. появилось «Начертание подробнейших правил, касательно испытаний таких учебных заведениях, коих воспитанники при выпуске имеют право на получение классного чина», которое было составлено на основании VIII статьи указа от 14 февраля 1818 г. – «О высочайшем даровании преимуществ пансионам Московского университета и Главного педагогического института»[384]. Согласно этому «Начертанию» были приняты «четыре различные степени успехов, кои определяются баллами, означенными цифрами 1, 2, 3, 4»[385]. Таким образом, в университетах появилась унифицированная четырехбалльная шкала оценок, которая применялась до введения шестибалльной шкалы после 1835 г. Но профессора все равно пользовались расширенной шкалой отметок, используя как знаки плюса и минуса, так и дробь ½ и даже отметку «0»[386].

Этот год, 1819‑й, был также отмечен появлением одного из знаковых документов – «Положения о присуждении ученых степеней», с которым связано внедрение курсовой системы обучения в российских университетах[387], окончательно оформившейся с принятием устава 1835 г., так как именно «Положение» вводило звание действительного студента, предполагавшее экзамены для всех оканчивающих университет, а не только для претендовавших на степень кандидата.

До этого университеты руководствовались «Предварительными правилами народного просвещения» 1803 г., § 26, которые давали возможность студентам по окончании университета получать низший чин XIV класса. До принятия «Положения» нередки были случаи выхода из университета до окончания срока[388] для поступления на службу. О том, что с этим пытались бороться, свидетельствует выписка из журнала Главного правления училищ от 11 июля 1817 г. о том, чтобы студентам, которые не окончили полный курс учения, «выдавать аттестаты с означением времени бытности их в университете, и с присовокуплением, что как они не кончали полного курса учения, то и не распространяется на них сила указа[389], данного в 6 день августа 1809 г., и 26-я статья Предварительных правил народного просвещения»[390].

Если ранее экзамены годовые часто были формальностью, особенно для студентов своекоштных, то теперь успех или неуспех на экзамене был связан прежде всего с получением или неполучением ученой степени, дающей преимущества по службе. И хотя устав 1804 г. имел статьи о присуждении степени кандидата, но присуждалась она по требованию самого студента, а об итоговом испытании для всех оканчивающих курс речи не шло, и студент получал аттестат, в котором указывалось, какие лекции и как долго он слушал[391].

«Положение» 1819 г. вводило звание действительного студента для всех оканчивающих курс, а тем, кто показал при итоговом испытании «отличные сведения, наипаче же особливые способности по какой-либо части» после представления сочинения, присуждалась степень кандидата. Таким образом, вводился обязательный итоговый экзамен для тех, кто желал получить аттестат, а также права и преимущества по службе, связанные с ним.

[352] ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 25. Д. 9. Л. 11 об. – 12.

[353] РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 266. Л. 347.

[354] Шацкий С. Т. Педагогические сочинения. Т. 1. М., 1962. С. 156.

[355] РГИА. Ф. 733. Оп. 151. Д. 264. Л. 316.

[356] Московский университет: 1755–1930. Юбилейный сборник. С. 295.

[357] ОРКиР НБ МГУ. Ед. хр. 630. Л. 103–104.

[358] Клоссовский А. Материалы к вопросу о постановке университетского дела в России. С. 64.

[359] АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 170 об.

[360] АРАН. Ф. 467. Оп. 2. Д. 3. Л. 17.

[361] Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 134.

[362] Райков Б. Е. На жизненном пути: автобиографические очерки: В 2 кн. Кн. 1. СПб., 2011. С. 218.

[363] ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 93. Д. 752.

[364] Сент-Илер К. К. Отчет об экскурсии на Белое море студентов-естественников Юрьевского университета летом 1908 г. С. 1.

[365] NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1519. Л. 1.

[366] Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 74.

[367] Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. С. 79.

[368] Отчет о состоянии и деятельности Императорского Харьковского университета за 1901 год // Записки Императорского Харьковского университета. 1902. Кн. 2. С. 97.

[369] Отчет о состоянии и деятельности Императорского Харьковского университета за 1914 год. Харьков, 1915. С. 30.

[370] Отчет о состоянии и деятельности Императорского Харьковского университета за 1901 год. С. 92–93.

[371] Там же. С. 94.

[372] ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). С. 581.

[373] Там же. Т. XVII (1802–1803). С. 618.

[374] ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVII (1802–1803). С. 850.

[375] Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России… С. 215.

[376] Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 40.

[377] Там же. С. 90.

[378] ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 461. Д. 13. Л. 228 об.

[379] СР по МНП. Т. 1. 1802–1834. Стб. 403–405.

[380] Литературный сборник к 100-летию Императорского Казанского университета. С. 39.

[381] Багалей Д., Сумцов М., Бузескул В. Краткий очерк истории Харьковского университета за первые сто лет его существования. Харьков, 1906. С. 86.

[382] Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 784.

[383] ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 119. Л. 1

[384] ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXXV (1818). С. 108–109.

[385] NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 356. Л. 46 р.

[386] ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 493. Д. 1. Л. 4.

[387] Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века… С. 485.

[388] Например, С. Т. Аксаков, написавший воспоминания о первых годах Казанского университета, оставил университет ради определения на службу.

[389] «О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках для производства в коллежские асессоры и статские советники».

[390] ОПИ ГИМ. Ф. 404. Ед. хр. 35. Л. 2.

[391] ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XVIII (1804–1805). С. 600 (§ 110).