Биология в фокусе. Естественные отделения университетов Российской империи (1830–1900): читать начало книги онлайн

Унификация понятия «курс» произошла уже после принятия устава 1835 г., который включал в себя положения об испытаниях «во время курсов и по окончании оных»[214]. Это хорошо заметно по обозрениям преподавания наук, в которых после 1835 г. повсеместно стали указывать тот курс (именно курс), на котором тот или иной профессор читал лекции.

В связи с этим окончательное введение курсовой системы следует связывать с принятием университетского устава 1835 г. Этот устав, в отличие от предыдущего, уже говорил об испытаниях студентов, что было еще одним фактом закрепления понятия «курс» и экзаменов по пройденному материалу по окончании такового. В уставе 1804 г. содержались иные формулировки: о выслушивании курса наук, испытание же предусматривалось только для получения ученой степени, причем по требованию самого студента. Обязательные итоговые испытания существовали лишь для казеннокоштных студентов. Еще одним нововведением устава 1835 г. был отказ от подготовительного курса наук и переход на четырехлетний курс обучения (пятилетний для медицинских факультетов), который сохранялся до окончания имперского периода.

Во второй трети XIX в. предметная система существовала только в Дерптском университете, а также в Университете святого Владимира, где для своекоштных студентов предусматривался свободный выбор предметов согласно положениям устава 1842 г. Однако, как писал М. Ф. Владимирский-Буданов, за счет установления перечня предметов полукурсового испытания по правилам для студентов «опека над свободой выбора лекций началась тотчас же по введении нового устава»[215]. Да и принятые правила для студентов имели большое число ограничений, например студенты были обязаны предоставить лист с лекциями на утверждение декану и лишь потом могли приступить к слушанию одобренных им лекций. В связи с этим говорить о действительном применении предметной системы в Университете святого Владимира не приходится. Предметная система там существовала лишь на бумаге, а именно: в обозрениях преподавания наук не указывался курс, на котором читались лекции по тем или иным предметам, однако действительной свободы выбора дисциплин студенты не имели.

Говоря о самом процессе обучения, то применительно к первой половине XIX в. следует использовать понятие «лекционный способ преподавания», хотя устав 1804 г. и называл в качестве главной должности профессоров «преподавать курсы лучшим и понятнейшим образом, и соединять теорию с практикою во всех науках, в которых сие нужно»[216]. Для этих целей в университетах учреждались кабинеты, химические лаборатории, обсерватории, анатомический театр, ботанический сад.

Тем не менее непосредственная передача знаний от профессора студентам осуществлялась только на лекции, а практическая часть по многим предметам физико-математического факультета представляла собой опыты, которые профессора демонстрировали на лекциях. Еще одним видом практических занятий были экскурсии, проведение которых зависело исключительно от воли профессора. В случае с профессорами-биологами отметим их активное участие в экскурсиях со студентами. Так, профессор естественной истории Казанского университета К. Фукс «часть занятий со студентами посвящал сбору растений на полях для гербария. Как отметил Н. Н. Булич, „на этих прогулках, лицом к лицу с природой, Фукс сблизился с некоторыми из студентов, более других приготовленными, умел внушить им любовь к занятиям естественными науками. <…> И студенты полюбили его страстно“»[217].

Профессор естественной истории Харьковского университета Ф. А. Делавинь «демонстрировал растения в ботаническом саду и ходил раз в неделю по утрам летом при благоприятной погоде, со студентами в поле для ботанических объяснений»[218], также он часто водил студентов в зоологический кабинет и любил, когда его расспрашивали о собранных там экземплярах[219]. А сменивший его в 1826 г. В. М. Черняев предпринимал с ранней весны ботанические экскурсии и «в поле на живых растениях <…> учил терминологии, физиологии и систематике. Черняев обладал завидною способностью объяснять сложные, научные предметы разговорным языком, подтверждая свои объяснения опытами: разрезами и микроскопом»[220]. Профессор ботаники Московского университета Г. Ф. Гофман «по воскресеньям в 7 часов поутру»[221] ходил на ботанические экскурсии.

Важность профессорской лекции в первые десятилетия XIX в. была обусловлена тем, что не было учебников и учебных пособий не только на русском, но и на иностранных языках, поэтому посещение лекций было залогом успешного обучения студентов. На лекциях показывались опыты, что было, безусловно, полезно ввиду отсутствия практических занятий в лабораториях и кабинетах.

Позднее появились так называемые репетиции (или «репетички», как их называли некоторые профессора), которые характеризовались так: «Профессора „спрашивали“ нас, как это заведено и теперь только в гимназиях. Обыкновенно, профессор, прочитав 5–6 лекций, уходя из аудитории, говорил стереотипную фразу: „Господа, в следующий раз мы займемся повторением пройденного“. Это означало, что на следующей первой лекции нас будут „спрашивать“ и мы готовились к ответам»[222]. Частота проведения репетиций зависела от самого профессора: кто-то проводил их довольно часто[223], кто-то – несколько раз в год[224].

У некоторых профессоров репетиции проходили для исправления записанного на лекции в виде обсуждения и выступления по желанию и больше напоминали семинарские занятия в современном их виде. Репетиции сохранялись довольно долгое время, даже правила Казанского университета 1860‑х гг. имели пункт об обязательности полугодовых репетиций[225].

О том, какие знания студенты показывали на репетициях, профессора составляли рапорты и подавали ведомости об успеваемости за определенный промежуток времени, чаще всего за месяц[226], но составление этих рапортов, как и появление самих репетиций, относится уже к периоду после 1815 г., когда свобода обучения и свобода преподавания, провозглашенные по уставу 1804 г., повсеместно начали заменяться курсовой системой и строгим контролем за избранием профессорами руководств для чтения той или иной науки, посещением студентами и профессорами лекций.

Немалое значение для улучшения преподавания имело принятие нового устава 1835 г. В качестве обязанностей профессоров устав называл полное, правильное и благонамеренное преподавание предмета и точное и достоверное сведение об успехах и ходе наук[227]. Поэтому основным достоинством профессора первой половины XIX в. считалось ораторское мастерство, а задачей – подготовка лекции для более интересного, но все же пассивного восприятия материала студентами. Причинами можно назвать культивирование традиций предыдущей эпохи и саму университетскую среду, в которой не было условий для развития университетов как научных центров: в университетах наука должна не только передаваться, но и рождаться, а в университетах первой половины XIX в. внимание уделялось именно демонстративному компоненту, а не практическому. Все так же господствовала лекционная система, а практические занятия проводились спорадически только благодаря энтузиазму отдельных профессоров.

Наиболее доступными оказались практические занятия по химии, однако, несмотря на знакомство российских химиков с методикой практического обучения Юстуса Либиха, существенных изменений практическое преподавание химии не претерпело. Организация практических работ в химических лабораториях первой половины XIX в. была построена по следующему принципу: в лучшем случае отдельные студенты, показавшие высокие результаты, могли практиковаться там время от времени. Естественно, ни о каких массовых практических занятиях речи не шло, а демонстрации опытов на лекциях все еще оставались единственной доступной для всех студентов практической частью обучения. Химические лаборатории, больше других, казалось бы, приспособленные для практических занятий, даже в 1840–1850‑е гг. не отличались широким охватом и интенсивностью работ. И чаще всего это было связано не только с нехваткой помещений и, соответственно, рабочих мест в них, но и с нежеланием профессоров. Например, в Московском университете, получившем новое здание химической лаборатории в 1838 г., десятью годами позднее практические занятия проходили только для студентов четвертого курса и состояли «в производстве химических опытов и разложения, по 3 часа в неделю»[228]. В Харьковском университете в 1840‑е гг. практические занятия по химии проходили для студентов третьего курса естественного отделения и состояли в качественном анализе по два часа в неделю[229], в конце 1850‑х гг. ситуация была такой же[230].

Проблема организации практических занятий в химических лабораториях в 1840–1850‑е гг. имела более глубинные причины, нежели трудности с помещениями или нежелание профессоров. Дело в том, что в то время практические занятия в лабораториях, во-первых, не были обязательными, а во-вторых, не считались необходимыми. По свидетельству химика А. А. Альбицкого, «малочисленность занимающихся в лаборатории студентов, конечно, зависела главным образом от того, что в то время не считались вообще работы в лаборатории необходимыми; затем и в обществе не сознавалась так нужда в химических знаниях, как теперь, и химика смешивали с аптекарем; к тому же занятия химией требуют большого труда и не так доступны, как, например, собирание растений, бабочек, чем любили заниматься тогдашние натуралисты»[231].

Однако и в отношении биологии складывалась такая же печальная картина. Несмотря на распространение микроскопии и микроскопических методов исследования, наличие оборудованных кабинетов и ботанических садов, препаратов животных в спирту, чучел, костей, раковин, зоотомических препаратов и сухих растений, практические занятия по биологическим дисциплинам тоже не получили широкого распространения. При этом физико-математические факультеты были разделены на отделения, снизилась учебная нагрузка студентов-естественников, а число студентов значительно уменьшилось. Благодаря научным командировкам и даже стажировкам в лаборатории Либиха российские профессора были знакомы с его методами практически ориентированного преподавания, однако оно так и не получило распространение в России до начала 1860-х.

В Московском университете, например, среди обязательных дисциплин очень долго находились предметы математического цикла, а в учебных планах не указывалось число обязательных практических занятий студентов, хотя в обозрении преподавания о них упоминалось. Но упоминание это было без указания часов и говорило о том, что проводиться такие занятия будут по желанию самих студентов. Например, в 1847–1848 гг. профессор ботаники А. Г. Фишер помимо лекций упражнял студентов третьего и четвертого курсов в анализировании, определении и описании свежих растений, а с желающими производил гербаризации в окрестностях Москвы[232], а профессор зоологии К. Ф. Рулье проводил зоологические экскурсии для студентов четвертого курса и выделял один час в неделю «для рассматривания зоологических препаратов в музее»[233].

В обозрениях Казанского университета вообще не говорится о практических занятиях по биологическим наукам, как и в обозрениях Санкт-Петербургского университета (упоминаются только практические занятия в лаборатории химика А. А. Воскресенского), только в Харьковском университете практические упражнения были более-менее упорядочены: обязательно указывалось число часов для них. Так, у профессора ботаники В. М. Черняева в 1847–1848 гг. были предусмотрены «практические упражнения в изучении полезнейших в общежитии растений в летнее время на живых, а зимнее на сухих экземплярах; на последние два предмета посвящено будет 4 часа в неделю», кроме того, летом предлагались ботанические экскурсии[234].

Д. В. Аверкиев, студент естественного отделения Санкт-Петербургского университета конца 1850‑х гг., упоминал только о практических упражнениях в лаборатории химии профессора А. А. Воскресенского, однако отзыв этот был нелестным[235]. Он также вспоминал, что сам профессор А. А. Воскресенский признавался, что ничего не читал с 1842 г. (к этому времени относились его основные научные открытия и труды). Его трудно было назвать уставшим от жизни стариком, так как в конце 1850‑х гг. ему было около пятидесяти лет. Причиной такого поведения было скорее то, что А. А. Воскресенский «так приобык в преподавании, что повторял свои лекции чуть ли не слово в слово из году в год»[236].

Особняком в отношении организации занятий стоял Дерптский университет, в котором существовали практические занятия для студентов. Так, в 1853 г. в отчете о состоянии и направлении преподавания, которые в последние годы царствования Николая I в министерство должны были отправлять все университеты, указывалось, что «изложение наук в Дерптском университете состоит из лекций, читаемых преподавателями, из практических упражнений, установленных для студентов и из лекторских уроков в языках новейших»[237]. Воспоминания П. Д. Боборыкина, перешедшего в 1855 г. из Казанского в Дерптский университет, подтверждают это[238]. Но Дерптский университет отличался от остальных русских университетов, он был своеобразным «переходным звеном» между русскими и немецкими университетами, поэтому естественным образом передовые европейские идеи приходили туда раньше.

Хотя о том, что практические занятия в химической лаборатории Казанского университета у А. М. Бутлерова в 1850‑е гг. были нормой, свидетельствует все тот же Боборыкин, который занимался там химией практически. При этом профессор физиологии В. Ф. Берви «кровообращение объяснял на собственном носовом платке»[239], так как не было кабинета, опытов и вивисекций.

Такая ситуация с практическим изучением естественных наук в университетах Российской империи в 1840–1850‑е гг. объяснялась И. М. Сеченовым тем, что, во-первых, сама университетская среда мало способствовала развитию естествознания (хотя были исключения, о которых мы упомянули), и, во-вторых, в то время были иные требования к профессору-натуралисту: «Ученость определялась начитанностью, современность – тем, насколько профессор следит книжно за наукой, дельность – внесением в преподавание здравой логической критики, талантливость – уменьем обобщать, а преподавательские способности – ораторским талантом. Нормы требований были одинаковы и от реалиста, и от представителя книжной учености»[240].

И. М. Сеченов приводит пример славы двух натуралистов Московского университета поры его студенчества, пользовавшихся громкой репутацией: «…когда слушатели, тоже натуралисты, увлеченные удачной красивой лекцией одного из них, хотели похвалить его особенно сильно, то говорили, что он почти такой же превосходный профессор, как Грановский и Кудрявцев». Так как И. М. Сеченов учился в начале 1850‑х, поэтому говорил он, скорее всего, о К. Ф. Рулье. Запрос со стороны среды рождал определенный тип профессора, ценимый студентами. Несмотря на то что Рулье проводил практические занятия со студентами (он был знаменит своими зоологическими и палеонтологическими экскурсиями в окрестностях Москвы), ценился он прежде всего как хороший лектор и блестящий оратор.

Бывшие студенты, писавшие свои воспоминания в новую эпоху с новыми требованиями, рисовали довольно негативные образы профессоров николаевского времени. Воспоминания конца 1820‑х гг. о молодом профессоре ботаники В. М. Черняеве восхваляют его методику преподавания, а учившийся у него в начале 1850‑х гг. И. В. Любарский характеризовал его как выжившего из ума старика, совершенно отставшего от науки и неудержимого болтуна, чьи разглагольствования касались всего, кроме ботаники[241].

А. Н. Бекетов писал о П. Я. Корнух-Троцком, что тот «употреблял множество часов на систематику, которую читал очень подробно, быстро показывая сотни сухих растений на каждой лекции. Это под конец сильно надоедало»[242]. А К. А. Тимирязев просто-напросто высмеивал И. О. Шиховского, у которого, кстати, не учился, за то, что тот «аккуратно раз в год появлялся с аудитории с микроскопом, колоссальным, скорее напоминавшим телескоп, микроскопом Chevalier и неизменно повторял следующую фразу: „Вот, господа, если очень острым скальпелем сделать очень тоненький разрез серной спички, то можно увидеть интереснейшее строение древесины сосны. Я и сам пробовал, да что-то очень темно, плохо видно“. А затем микроскоп тем же порядком убирался в шкап до следующего года»[243].

Д. В. Аверкиев критиковал практически всех своих профессоров (из‑за близости опубликованных воспоминаний ко времени учебы он не называл имен, но всем было понятно, о ком идет речь), а профессора зоологии С. С. Куторгу в особенности, говоря, что он «имел удел пленять своими лекциями вновь поступивших студентов; со второго курса студенты начинали охладевать к его блестящим талантам. Все легко замечали, что у него есть коньки, на которых он любит выезжать, – к несчастию коньки эти были весьма незавидного свойства и скоро всем надоедали. Профессор до того увлекался и повторялся, излагая свои общие идеи, что лекции его становились невыносимо скучны; выносилось из них весьма мало; вся лекция легко умещалась на четверке довольно крупного письма»[244]. Он даже упрекал его в ошибках, допускаемых в изложении фактов, что определенно снижало уровень профессора в глазах студентов, да и уровень научных трудов вызывал сомнение у студентов, считавших их несамостоятельными и компилятивными (хотя после его похорон студенты говорили много задушевных слов, вспоминая профессора Куторгу, и признавались, что он умел внушить любовь к науке и, в сущности, студенты любили старого профессора).

Разве можно было представить такое отношение к профессору двадцатью годами ранее? В университеты пришла новая генерация студентов, которая желала учиться у новых профессоров. И если раньше студенты совместно выражали лишь свое восхищение профессорскими лекциями, то в конце 1850‑х гг. – уже недовольство тем или иным профессором, которое могло привести даже к отставке последнего. Например, в 1858 г. ушел в отставку из‑за коллективного протеста против уровня преподавания, который студенты считали низким, профессор физиологии Казанского университета В. Ф. Берви. В 1860 г. ушел в отставку профессор сравнительной анатомии и физиологии Московского университета Н. А. Варнек по причине недовольства студентами его лекциями. В первом случае уровень подготовки профессора действительно был низким, да и говорил по-русски он плохо, а во втором случае дело было скорее в личной неприязни к профессору, а не к его профессиональным качествам.

И. М. Сеченов, учившийся у тогда еще адъюнкта Варнека в начале 1850‑х гг., характеризовал его как хорошего и «толкового» лектора: «Читал он просто и толково, останавливаясь преимущественно на общих признаках принятых в зоологии отделов, и описанию одноклеточных предпосылал длинный трактат о клетках вообще. Последнее учение падало, однако, на неподготовленную почву – Москва еще не думала тогда о микроскопе, поэтому между студентами Варнек не пользовался успехом, а в насмешку – они даже прозвали его клеточкой. Тогда восторги были обращены в сторону профессора зоологии Рулье, который любил философствовать на лекциях и читал очень красноречиво»[245].

Конфликт со студентами-медиками первого курса, случившийся в 1858 г., был вызван именно личной неприязнью к профессору Н. А. Варнеку, что подтверждается воспоминаниями учившегося в это же время на втором курсе А. И. Митропольского, который рисует крайне негативный образ профессора, постоянно глумившегося над студентами и отпускавшего остроты: «Назойливым и большею частью грубым остроумием своим пр<офессор> Варек оттолкнул от себя студентов и сделался для них ненавистным. Это привело к скандальному столкновению профессора со студентами следующего за нашим приема. Я был уже на втором курсе и однажды, работая в секционном зале, рядом с аудиторией, где читал Варнек, услышал шум и гвалт. Оказалось, что студенты, оскорбленные какою-то выходкою профессора выгнали его из аудитории со скандалом и отказались посещать его лекции. В истории этой принимали участие, кроме медиков первых трех курсов, имевших против Варнека зуб, еще и естественники, которым профессор читал те же науки и которым одинаково насолил своими остротами. Помню, что мотивом упорства студентов не иметь более дела с Варнеком выставлялось то, что из его лекций они, при всем желании своем, не могут вынести ничего, кроме пошлых острот и оскорблений»[246].

Дело профессора Н. А. Варнека рассматривалось в Совете Московского университета, где признали правоту профессора и неготовность студентов слушать его лекции высокого научного уровня (хотя А. И. Митропольский, наоборот, вспоминал, что лекции Н. А. Варнека ничего не давали студентам именно в научном плане, поэтому они и не стали терпеть его остроты). В итоге Н. А. Варнек подал прошение об отставке, а Митропольский впоследствии вспоминал, что студенты, даже устраивавшие сходки по случаю недовольства профессором, никак не пострадали[247], и задавался вопросом почему: «Время ли такое снисходительное было к молодежи или уже и вверху сознавали недостатки нашего обучения и потому не хотели карать нас за чужую вину? Действительно, уже по многим кафедрам факультета готовились за границей преемники устаревшим, если не летами, то научной подготовкой, нашим преподавателям»[248].

Итак, первая половина XIX в. характеризуется складыванием системы экзаменов и прохождения курса в университетах, а также господством лекционного метода преподавания, когда практические занятия как таковые отсутствовали и студенты могли получить практические навыки только на экскурсиях, проведение которых целиком и полностью зависело от воли профессора. Сами студенты к началу царствования Александра II уже понимали несостоятельность подобного образования и потому стремились к более научному изучению дисциплин. В конце концов это вылилось в протесты студентов против неугодных профессоров и открытую критику методики преподавания на страницах прессы. В совокупности с другими проблемами университетского образования все это в итоге привело к образовательной реформе 1863 г.

Студенчество эпохи Великих реформ было очень восприимчиво к новым веяниям: оно готовилось к коренным переменам, поэтому целиком примкнуло к тем слоям общества рубежа 1850–1860‑х гг., которые жили идеями и реформами царствования императора Александра II. Студенты были необычайно деятельны и жаждали перемен в университетах (тогда же правительство впервые столкнулось со студенческими забастовками, в результате которых пришлось закрыть Санкт-Петербургский университет).

[214] ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). Отд. 1. С. 850.

[215] Владимирский-Буданов М. Ф. История Императорского университета св. Владимира. С. 481.

[216] ПСЗ РИ. Собрание 1-е. Т. XXVIII (1804–1805). № 21498.

[217] Университет в Российской империи XVIII – первой половины XIX века. С. 647.

[218] Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. 1. С. 564.

[219] Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття у спогадах його професорів та вихованців: У 2 т. / Наук. ред. С. І. Посохов. Харків: «Видавництво Сага», 2011. Т. 1. С. 67.

[220] Там же. С. 70.

[221] Объявление о публичных учениях в Императорском Московском университете, преподаваемых с 1807 года августа 17 по 28 июня 1808 года, по назначению Совета. М., 1807. С. 3.

[222] Литературный сборник к 100-летию Императорского Казанского университета. Былое из университетской жизни. Казань, 1904. С. 45.

[223] Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1956. С. 88.

[224] Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 61.

[225] СР по МНП. Т. 3. 1850–1864. Стб. 890.

[226] ГА РТ. Ф. 977. Оп. Совет. Д. 278 «Рапорты профессоров и преподавателей о преподавании теоретических и практических курсов, ведомости об успеваемости студентов университета. 1816 год».

[227] ПСЗ РИ. Собрание 2-е. Т. X (1835). Ч. 1. № 8337.

[228] Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете на 1847/48 учебный год. М., 1847. С. 6.

[229] Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1846/47 учебный год. Харьков, 1846. С. 14.

[230] Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1858/59 учебный год. Харьков, 1858. С. 14.

[231] Альбицкий А. Кафедра химии и химическая лаборатория Императорского Казанского университета в их прошлом и настоящем // Ломоносовский сборник. Материалы для истории развития химии в России. М., 1901. С. 29.

[232] Обозрение преподавания наук в Императорском Московском университете в 1847–48 академическом году. С. 6.

[233] Там же. С. 7.

[234] Обозрение преподавания предметов в Императорском Харьковском университете на 1847–48 учебный год. С. 12.

[235] Аверкиев Д. В. Университетские отцы и дети // Эпоха. 1864. № 1–2. С. 340–341.

[236] Аверкиев Д. В. Университетские отцы и дети. С. 338.

[237] РГИА. Ф. 733. Оп. 90. Д. 170. Л. 6.

[238] Боборыкин П. Д. За полвека. Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 105.

[239] Там же. С. 63.

[240] Сеченов И. М. Собрание сочинений: В 2 т. М., 1908. Т. 2. С. 422.

[241] Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 395.

[242] Щербакова А. А. А. Н. Бекетов, его работы и мировоззрение // Труды ИИЕТ АН СССР. 1953. Т. 5. С. 212. Цит. по: Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России капиталистической. С. 74.

[243] Тимирязев К. А. Пробуждение естествознания в третьей четверти века // История России в XIX веке. Т. 7. Ч. III. СПб.: А. и И. Гранат, 1909. С. 15.

[244] Аверкиев Д. В. Университетские отцы и дети. С. 330.

[245] Московский университет в воспоминаниях современников. С. 287.

[246] Воспоминания о студенческой жизни: [Сборник]. М., 1899. С. 253.

[247] В действительности двенадцать студентов было уволено из университета.

[248] Воспоминания о студенческой жизни. С. 255.