Биология в фокусе. Естественные отделения университетов Российской империи (1830–1900): читать начало книги онлайн

О том, как проводились практические занятия в университетах в конце 1880‑х гг., можно судить по приведенному отчету о практических занятиях под руководством А. П. Богданова в Зоологическом музее Московского университета: «Практические занятия велись со студентами 1 семестра и со студентами 3 семестра. Из студентов 1 семестра было допущено к занятиям по жребию 45 человек, которые были разделены на 5 групп. Занятия шли по программе государственного экзамена. Начато было с анатомии кролика. До 1 ноября успели просмотреть анатомию кролика и голубя. Занятия шли в объеме книги Брауна: Практическое руководство по анатомии животных. Каждая группа имела два часа обязательных занятий в неделю. Кроме того, некоторые студенты работали приватно в свободные от занятий и лекций часы. Занятия происходили при содействии хранителя музея Н. М. Кулагина и ассистентов А. Н. Корчагина, Г. А. Кожевникова и Ф. Ф. Каврайского.

Студентов 3 семестра в занятиях участвовало 30 человек, разделенных на три группы. Каждая группа занималась два часа в неделю под ближайшим руководством Н. М. Кулагина, А. Н. Корчагина и Г. А. Кожевникова. Занятия шли таким образом: читался текст учебника зоологии Бобрецкого отдел кольчатые черви и при этом показывались относящиеся к тексту препараты. До первого ноября таким образом просмотрено Polychaexa, Oligochaexa, Herudinei. Кроме вышеописанных занятий некоторые из студентов изъявили желание познакомиться с приготовлением плоскостных препаратов и с методом разрезов. Для этой цели были назначены часы по воскресеньям от 10 до 12. Для разрезов были взяты экземпляры Nereis, Lumbricus, Clepsine. Занятия происходили под наблюдением Н. М. Кулагина»[285].

Даже лекции профессора старались разнообразить практическим объяснением основ биологии. А. О. Ковалевский прочитанное на лекции «объяснял рисунками, которые тут же чертил разноцветными мелками на доске. Александр Онуфриевич приносил всегда с собой литературу предмета, монографии и атласы, заложенные бумажками». Студент естественного отделения Московского университета П. Ефимов (1895–1900), говоря о профессоре зоологии Московского университета М. А. Мензбире, вспоминал «прекрасные иностранные атласы, которые демонстрировал профессор за очевидным отсутствием таблиц и пособий, хорошие рисунки на доске, к которым часто прибегал лектор»[286].

Отсутствие таблиц и наглядных пособий побудило профессора ботаники Петербургского университета А. Н. Бекетова самостоятельно подготовить рисунки для больших настенных таблиц в то время, когда даже за границей не существовало в продаже подобных пособий. Х. Я. Гоби подчеркивал, что «ни в одном из заграничных европейских университетов, которые я имел случай посетить в разное время, я нигде не видел столь ценного учебного пособия стенными таблицами»[287].

Профессор зоологии Я. А. Борзенков в 1881 г. просил об устройстве аудитории для чтения демонстративных лекций по сравнительной анатомии, на которых студенты должны были рассматривать микроскопические препараты: «На 1‑м курсе отделения естественных наук я преподаю учение о тканях животного организма как введение в сравнительную анатомию. При этих лекциях необходимы демонстрации под микроскопом препаратов, которые должны быть изготовлены перед лекциями, а иногда во время самих лекций лаборантом, состоящим при кабинете сравнительной анатомии. До сих пор это делалось так: лекции читались в одной из комнат кабинета, в которой студенты размещались на стульях вокруг стола, а в соседней, рабочей комнате лаборант изготовлял препараты и по мере надобности выносил микроскопы, с установленными на них препаратами, в ту же комнату, где читались лекции. Такой порядок был еще возможен в прошлом академическом году, когда на 1 курсе отделения естественных наук было 30 студентов, но в наступающем академическом году, когда их будет более 70, этот порядок невозможен – такое количество студентов не может уместиться в той комнате, где помещалось их 30»[288].

Таким образом, в 1860–1880‑е гг. в университетах повсеместно появились практические занятия, однако они не были обязательными, что иногда приводило к некачественному их проведению некоторыми профессорами. Чаще всего это были представители старого поколения, привыкшие к сугубо лекционному методу. Большинство же профессоров просили расширить помещения лабораторий, чтобы позволить как можно большему числу студентов заниматься практически, ходатайствовали о получении средств на покупку оборудования и инструментов, что позволило создать уникальную базу для будущих занятий.

К введению нового университетского устава в 1884 г. курсовая система представляла собой сложившийся способ организации преподавания во всех российских университетах, за исключением Дерптского. Устав 1884 г. внес существенные изменения в учебный процесс: курсы были разделены на полугодия, ежегодные экзамены заменены зачетами полугодий, а вся тяжесть контроля перенесена на итоговый государственный экзамен. Министерство путем введения семестров пыталось удлинить весеннее полугодие и дать студентам возможность выбора изучаемых предметов за счет разнообразия профессорских и приват-доцентских курсов, то есть ввести подобие предметной системы.

Как часто это случается, задуманное на бумаге воплотилось иначе, чем предполагали составители устава 1884 г. Так, в своем циркуляре от 12 февраля 1885 г., разъясняющем порядок составления учебных планов, министр И. Д. Делянов писал: «Что касается до нормального порядка изучения наук, то он должен быть указан в учебных планах распределением подлежащих изучению наук по отдельным учебным полугодиям. При этом не могу не выразить желания, чтобы указания эти были как можно менее стеснительны для студентов и чтобы им предоставлен был возможно больший простор в выборе предметов для изучения в каждое данное полугодие: стеснение в этом отношении может быть допускаемо единственно лишь в тех случаях, когда для успешного и плодотворного изучения какой-либо науки необходимо, по самому существу дела, предварительное изучение других наук факультета»[289].

Важным посылом для составления как можно большего числа учебных планов по одному факультету было желание министерства более равномерно распределить студентов по аудиториям, чтобы не допускать их скученности с целью «правильного наблюдения за их научными занятиями». Это было связано с тем, что по замыслу министерства студенты, занятые наукой, не будут участвовать в антиправительственных выступлениях. С этой же целью приоритетными были объявлены практические занятия студентов.

В фонде И. Д. Делянова в РГИА сохранились заметки министра с выражением его мнения о сущности свободы преподавания, к которой он относился довольно критично. Называя свободу преподавания в Дерптском университете только «концепцией свободы» из‑за того, что «в девяти из десяти случаев профессор, преподающий предмет, есть вместе с тем и экзаменатор по этому предмету»[290], что делает студента зависимым от профессора, он считал, что свобода преподавания приведет к тому, что студенты не будут оканчивать курс в срок. Более того, эта система рассчитана на гениев, а в университете учатся средние студенты. А вот свобода учения вызывала у него не такие отрицательные мысли: он писал о том, что свобода учения способна сблизить студента и профессора, «ибо первых побудит обращаться к последним»[291] и поможет преодолеть студентам лень. Министр считал, что «при свободе учения легко устраивается преподавание демонстративных и практических предметов и занятий с устранением большого скопления студентов»[292], о чем и было указано в министерском циркуляре.

Таким образом, И. Д. Делянов разделял свободу преподавания и свободу учения, считая, что при принудительном учении невозможно расширить университетское преподавание, а при свободе учения свобода преподавания – ненужный багаж, который легко можно отбросить, дав возможность двум преподавателям вести один предмет. Однако, как показала практика, одно без другого не могло работать, а сочетание плотного правительственного контроля, введенного уставом 1884 г., никак не могло ужиться с той предметной системой (так называемой свободой учения по И. Д. Делянову), на которую рассчитывал министр.

В первую очередь это коснулось распределения предметов по семестрам, которое должно было обеспечить свободу учения и дать возможность выбора студентам. Однако университеты не смогли разделить читаемые курсы по семестрам без ущерба для преподавания. Так, профессора физико-математического факультета Московского университета писали в министерство по поводу искусственно создаваемой свободы учения: «Все без исключения научные предметы проходятся у нас в течение не менее как годичного срока, наиболее основные из них преподаются в течение нескольких лет, причем невозможно (в особенности на математическом отделении факультета) ни искусственное дробление, ни перестановка частей преподаваемого. Преподавание большинства предметов повторяется из года в год, некоторые читаются один раз в два года. Не представляется никакой возможности без удвоения числа преподавателей, повторять чтение одних и тех же лекций каждое полугодие»[293].

В конце концов к 1887–1888 гг. университеты выработали учебные планы по требованию министерства, но, как уже говорилось ранее, учебные планы были столь разнообразны и совершенно не отвечали требованиям, что утвердить их не представлялось возможным. Первоначальная надежда на некоторую унификацию преподавания в соответствии с учебным планом министерства, на местах рассчитанную в зависимости от наличных преподавательских сил, не оправдалась, и вскоре министерство осознало, что «различные университеты, соответственно наличным преподавательским силам, будут всегда представлять значительное разнообразие в объеме и характере преподавания отдельных наук, и это разнообразие, как выражение стремления профессоров и других преподавателей к возможно глубокому и всестороннему изложению своих предметов, представляет один из существенных залогов плодотворного развития университетского преподавания, но вместе с тем, министерство должно постоянно заботиться о доставлении студентам возможности основательно усвоить себе основные предметы факультетского преподавания, согласно экзаменным требованиям»[294]. А осознав это, оказалось загнанным в собственную ловушку, так как столкнулось с противоречием в предоставлении свободы учения студентам и строгим требованиям на итоговом государственном экзамене. В 1890 г. было решено как отказаться от семестрального распределения занятий, так и вернуться к прежней системе экзаменов.

В итоге попытка внедрить сверху предметную систему обучения в российских университетах провалилась несмотря на то что формально устав предоставлял возможность преподавателям объявлять параллельные курсы и вести занятия по обязательным и дополнительным предметам, а студентам – выбирать профессорский или приват-доцентский лекционный и практический курс, на самом деле, как подчеркивал С. В. Рождественский, «такой порядок не устанавливал действительной свободы преподавания и учения»[295].

Это было связано с тем, что каждый университет был обязан представить в министерство на утверждение учебный план, определяющий характер и время изучения наук в университете, более того, полнота преподавания напрямую зависела от требований итогового экзамена, что лишало студентов свободы выбора. Как объясняли, например, в Университете святого Владимира невозможность предоставления свободы выбора студентам: «Определенная в планах ограниченность свободы выбора предметов для изучения по полугодиям вызывается необходимостью строгой последовательности изучения наук и их отделов»[296], – и с этим определенно были солидарны другие университеты.

Свое недовольство уставом 1884 г. профессора не скрывали, выражая мнения как напрямую в бумагах, направляемых в министерство, так и в прессе. Уже в 1885 г. в «Вестнике Европы» появилась статья[297], критикующая все основания университетской реформы 1884–1885 гг. Но особенно ярко критика Положений университетского устава 1884 г. проявилась в мнениях профессоров, высказанных при его пересмотре, инициированном министерством П. С. Ванновского. Во все университеты были разосланы восемнадцать вопросов (в Варшавский и Юрьевский – девятнадцать, последний касался желательных изменений в положении этих двух университетов), посвященных разным животрепещущим вопросам университетской жизни, среди которых были и вопросы, касающиеся организации учебного процесса.

Применительно к системе обучения особенно интересен свод мнений, высказанных по поводу десятого вопроса, который звучал так: «Какие меры могли бы привлечь студентов к более усердным, чем ныне, занятиям и поднять уровень получаемого ими университетского образования?» Профессора Санкт-Петербургского университета считали, что во время действия устава 1863 г. единственной заботой факультета был недостаток материальных средств, который и был основной причиной недостаточно усердных занятий студентов, а после введения устава 1884 г. у факультетов «было отнято право самостоятельно распоряжаться, под контролем Совета, учебными делами. Они должны были вести преподавание по неподвижным учебным планам и программам, составленным иногда даже без всякого с их стороны участия»[298]. Учебные планы, отличавшиеся многопредметностью, были приноровлены к получению студентами прав государственной службы (учитель гимназии), что лишало студента, не желающего получать таких прав, возможности выбора. Профессора даже считали, что обязательное посещение всех занятий вредно, и лучшим выходом видели переход к предметной системе[299].

Среди университетов, выступивших за скорейший переход к предметной системе обучения как одной из первостепенных мер для улучшения уровня образования, были, кроме Санкт-Петербургского, Московский, Харьковский, Новороссийский, Юрьевский[300], остальные же высказывались осторожно, хотя и в Советах других университетов были профессора, ратовавшие за переход к предметной системе обучения. Так, профессор физики Университета святого Владимира (наиболее консервативного университета) Г. Г. Де-Метц полагал, что при единогласном решении основать «весь новый университетский строй на началах свободы выбора профессоров, деканов, ректора, свободы факультетского преподавания без мертвящего формализма министерских программ, на свободе студенческих организаций в их учебной жизни, то, казалось бы, свобода слушания лекций и предметная, а не курсовая система преподавания являются сами собой, как звено, замыкающее в одно стройное целое цепь университетских привилегий. Но вышло иначе. Большинство Совета стало отстаивать, что введение свободы слушания лекций и предметного преподавания нанесет удар не только университету, но и русской общественной жизни, так как будто бы современная молодежь все еще нуждается в опеке, в указании всяких мелочей ее жизни, в инструкциях разного рода, без чего она может растеряться, облепиться и не дойти до конечной цели, до завершения своего высшего образования, удостоверенного дипломом»[301]. Отказом от перехода к предметной системе, следовательно, служило недоверие профессоров к студентам.

Как писал по этому поводу профессор физиологии Московского университета Л. З. Мороховец, самим университетам необходимо было определиться, какое преподавание должно быть в университете – школьное, как того требовал устав, или академическое, каковое присуще университету[302]. Об этом же говорил профессор зоологии Н. Ю. Зограф, называя студентов не индивидуальными слушателями, а номером известного факультета и курса, чего не должно было быть. Необходимость перехода к предметной системе он обосновывал тем, что у студентов-естественников так много обязательных работ, что «если бы они исполняли эти работы, то для работ, производимых по личной инициативе, не осталось бы ни часа свободного времени»[303].

Можно сказать, что профессора, считавшие предметную систему панацеей, определенно идеализировали ее. Такая идеализация была связана прежде всего с особенным недовольством уставом 1884 г., который «явился под двумя флагами: правительственной опеки и академической свободы»[304], что явно противоречило друг другу.

Профессор физиологии Университета святого Владимира С. И. Чирьев, который был далеко не сторонником университетской автономии и идеализации университета германского типа, в 1901 г. писал, что «устав 1884 г. сделал из университетов полусвободные-полузакрытые учреждения. С одной стороны, свобода не преподавания, а „преподавать“, и свобода посещения лекций были доведены до крайностей»[305]. Он критически относился к переходу на предметную систему обучения по германскому образцу, считая, что для ее реализации необходима «известная культурность страны в западноевропейском смысле» и «известная зажиточность страны, дабы отцы были в состоянии обеспечить сына в течение известного времени и дать ему средства заниматься, не заботясь о куске насущного хлеба»[306].

Некоторые профессора естественных отделений считали, что причиной неуспешной организации учебного процесса был не только и не столько устав 1884 г., а сама ментальность русского студента, не способствующая переходу на предметную систему, которая «мало согласуется с общим складом характера русского студента и предполагает, что все или, по крайней мере, большинство поступающих в университет ищут только знания, а не диплом. На деле же наблюдается как раз обратное»[307]. О несоответствии германских образцов русскому менталитету говорил и профессор неорганической химии Новороссийского университета Е. Ф. Клименко, подчеркивая, что «там это возможно. Но у нас, при наших нравах, введение автономии и свободы выбора предметов едва ли может дать хорошие результаты»[308] в связи с отсутствием привычки к самостоятельной подготовке студентов.

Как уже говорилось выше, против германской системы выступал С. И. Чирьев, об этом же писал В. И. Вернадский в 1901 г., указывая на то, что еще при обсуждении университетского устава в 1862 г. поднимался вопрос об отмене курсов, но подвергся правильной критике и не был введен[309]. Действительно, предложения о введении «свободы учения» содержали проект князя Г. А. Щербатова (1858), который А. В. Никитенко назвал «трудом на ветер», а улучшения университета по этому проекту – «чистой утопией»[310], проект М. А. Корфа (1861), Головнинский проект (1862), да и вообще эта идея витала в воздухе на рубеже 1850–1860‑х гг., однако в итоге в университетский устав 1863 г. не вошла. Но та обстановка, которая сложилась в университетах после принятия устава 1863 г., привела к распространению свободы слушания лекций, когда студенты могли посещать лекции любых профессоров, в том числе не своего факультета, но не все профессора считали этот порядок допустимым.

В. И. Вернадский, например, видел «корень всех зол» именно в порядках устава 1863 г., который привел «к созданию не упругих и ученических планов, укоренившихся, к сожалению, в русских университетах»[311]. А Л. З. Мороховец напрямую высказывался о том, что именно устав 1863 г. привел к тому положению вещей, когда студенты не желали заниматься: «Устав 1863 года уже заставил студентов составить свою собственную программу прохождения курсов с разделением предметов на нужные и ненужные: одни из коих слушались, по другим прочитывалось кое-что, а по третьим студенты даже к экзаменам не готовились… Такого рода отношение настолько укоренилось в студенчестве, что было по наследству передано и новому уставу»[312].

Всколыхнувший профессорскую корпорацию пересмотр университетского устава в 1901 г. кончился тем, что материалы, полученные из университетов, поступили в специально созданную для их обсуждения комиссию[313], состоявшую из представителей МНП, других министерств и университетов, которая начала работу 30 сентября 1902 г. Впрочем, результата в виде введения предметной системы, которую в комиссии признали необходимой мерой для преобразования высшей школы, пришлось подождать.

Повторно вопрос о неотложных мерах по изменению ситуации в высшей школе возник во время Первой русской революции 1905 г. В 1905 г. «именным высочайшим указом 27 августа на обязанность и ответственность университетских советов возложены заботы о поддержании правильного хода учебной жизни»[314], согласно которому Советы выработали свои проекты мер о восстановлении правильного хода учебной жизни, среди которых в обязательном порядке присутствовал пункт о свободе обучения[315] и необходимости перехода к предметной системе[316]. Этот пункт содержали проекты уставов, выработанные в Московском[317] и Санкт-Петербургском[318] университетах в 1905 г.

Как объяснялось в постановлении Совета Московского университета, «существенная задача университетского преподавания заключается не только в том, чтобы сообщить студентам познания в избранных каждым из них отделах науки, но главным образом в том, чтобы пробудить в учащихся живой интерес к научной работе и, насколько возможно, познакомить их с приемами научного исследования. Поэтому необходимо поставить в университете на должную высоту преподавание специальных отделов науки, которыми студенты могли бы заниматься, по собственному выбору, под ближайшим руководством профессоров. Что касается курсов обязательных, или лучше основных, общих для всех студентов данного факультета или отделения, то они имеют своей главной целью сообщение основных познаний в данной области науки, необходимых для дальнейших более специальных занятий студента. Поэтому, в проверке на экзамене должны подлежать только основные отделы науки. Число таких общих курсов не должно быть слишком велико, чтобы как можно менее стеснять свободные занятия студентов»[319].

Физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета на волне революции пошел еще дальше – 9 декабря 1905 г. было принято постановление «О введении предметной системы»[320] (оно вошло в качестве приложения в проект устава университета). Всего факультет устанавливал восемь групп наук, пять из которых относились к естественному отделению: химия, минералогия и геология, биология (по зоологии, ботанике, физиологии животных, физиологии растений, анатомии с гистологией животных, палеонтологии, химии), география, агрономия. Это был единственный случай предложения специализации по анатомии и гистологии, который в итоге не был реализован ни в одном университете, в том числе Санкт-Петербургском.

Циркулировавшие в профессорской корпорации надежды на переход к предметной системе в связи с положением в стране и принятием «Временных правил 27 августа 1905 г.» получили дальнейшее развитие в министерстве графа И. И. Толстого, вступившего в должность министра в ноябре 1905 г. Уже в январе 1906 г. профессора всех университетов (ректор и по одному профессору от каждого факультета) собрались в Петербурге на совещание по университетской реформе, материалы которого были вскоре опубликованы[321]. Все профессора были разделены на четыре комиссии, в ведении которых были главные вопросы: об управлении университетами, о личном составе, об учащихся и о преподавании. В состав последней комиссии, в которой разгорелись споры о предметной системе, вошли профессор зоологии Петербургского университета В. М. Шимкевич, профессор зоологии Московского университета М. А. Мензбир, профессор терапии Варшавского университета В. В. Кудревецкий, профессор физиологии Харьковского университета В. Я. Данилевский, профессор терапии Новороссийского университета П. А. Вальтер, профессор сравнительного языкознания и санскрита Казанского университета А. И. Александров, профессор семитских языков Юрьевского университета А. М. фон Бульмеринг, профессор хирургии Юрьевского университета В. Г. Цеге-фон-Мательфель, профессор медицинской химии Томского университета Ф. К. Крюгер и профессор физики Университета святого Владимира Г. Г. Де-Метц, под председательством В. М. Шимкевича.

На заседании комиссии Г. Г. Де Метц, чей взгляд на введение предметной системы уже приводился, указывал, что проект устава, рассматриваемый комиссией, совершенно не определяет точно, что такое предметная система, которая при установлении многопредметности в преподавании принесет только вред. В связи с этим он предлагал установить небольшие циклы наук[322]. Профессор истории Юрьевского университета А. Н. Ясинский вообще считал, что без индивидуализации научной работы (что не было предусмотрено в проекте) предметная система невозможна, а основная проблема курсовой системы решится, если дозволить студентам сдавать проваленный экзамен вторично, без потери года. Он говорил о том, что при государственных нуждах на выпуск специалистов индивидуализация вообще невозможна, да и русские студенты в массе своей все равно не способны самостоятельно выработать правильный план учения, поэтому будут вынуждены использовать факультетские планы. Чтобы решить этот вопрос, он предлагал заменить все статьи о преподавании одной статьей из устава Дерптского университета 1865 г.: «Постановления об учебных курсах излагаются в особых правилах, составленных факультетами»[323], таким образом предоставив каждому университету самостоятельно решать, какая система ему больше подходит. Этого же мнения придерживался профессор математики Харьковского университета В. А. Стеклов. А ректор Московского университета А. А. Мануилов, обратив внимание на то, что одним из главных вопросов является вопрос автономии университетов, считал, что при автономии решение о введении или неведении предметной системы необходимо передать университетам, так как «преподавание – дело живое».

[285] АРАН. Ф. 446. Оп. 1. Д. 89. Л. 1.

[286] ОРКиР НБ МГУ. Ед. хр. 630. Л. 83–84.

[287] Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 127.

[288] ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 310. Л. 3–3 об.

[289] ГА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 1036. Л. 11 об.

[290] РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 238. Л. 1 об.

[291] Там же. Л. 63.

[292] Там же. Л. 68.

[293] ЦГАМ. Ф. 418. Оп. 54. Д. 56. Т. 1. Л. 13.

[294] РГИА. Ф. 733. Оп. 150. Д. 121. Л. 73 об. – 74.

[295] Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. С. 620.

[296] ДАК. Ф. 16. Оп. 323. Д. 237. Л. 128 об.

[297] Из общественной хроники // Вестник Европы. 1885. Кн. 10. С. 861–876.

[298] ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 25. Д. 9. Л. 14 об.

[299] Там же. Л. 52 об.

[300] РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 267.

[301] Там же. Оп. 151. Д. 264. Л. 265 об. – 266.

[302] Там же. Оп. 154. Д. 266. Л. 347.

[303] Там же. Л. 319.

[304] Виноградов П. Г. Учебное дело в наших университетах // Вестник Европы. 1901. Кн. 10. С. 545.

[305] Чирьев С. Проект реформы высшего образования. Киев, 1901. С. 1.

[306] Чирьев С. Проекты преобразования наших высших и средних школ. Киев, 1906. С. 13–14.

[307] РГИА. Ф. 733. Оп. 154. Д. 267. Л. 698–698 об.

[308] ДАОО. Ф. 45. Оп. 11. Д. 5 (1901). Л. 158.

[309] Вернадский В. Об основаниях университетской реформы. М.: тип. ун-та, 1901. С. 10.

[310] Никитенко А. В. Записки и дневник. Т. 2. М., 1956. С. 91.

[311] Вернадский В. Об основаниях университетской реформы. С. 7.

[312] АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 54.

[313] Труды высочайше учрежденной комиссии по преобразованию высших учебных заведений. Вып. 1–5. СПб., 1903.

[314] NAE. Ф. 402. Оп. 4. Д. 1287. Л. 139.

[315] Там же. Л. 140 р.

[316] АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 170.

[317] ОР РНБ. Ф. 781. Ед. хр. 135. Л. 7.

[318] Проект главных положений устава университета, выработанный Санкт-Петербургским университетом. СПб., 1905. С. 29.

[319] АРАН. Ф. 445. Оп. 2. Д. 88. Л. 170.

[320] ОР РНБ. Ф. 781. Ед. хр. 141.

[321] Труды Совещания профессоров по университетской реформе, образованного при Министерстве народного просвещения под председательством министра графа И. И. Толстого в январе 1906 г. СПб., 1906. 343 с.

[322] Там же. С. 76.

[323] Труды Совещания профессоров… С. 77.