Биология в фокусе. Естественные отделения университетов Российской империи (1830–1900): читать начало книги онлайн

На приеме у попечителя И. Кастальский плакал и раскаивался в содеянном, но хорошие результаты экзамена у Г. И. Фишера и Г. Ф. Гофмана, а также просьба профессора Педагогического института А. М. Теряева о том, что ему необходимы помощники, которыми должны были стать Ржевский и Кастальский (сам Кастальский тоже писал новому попечителю Петербургского учебного округа С. С. Уварову), сделали свое дело, и министр граф А. К. Разумовский предписал прислать горе-студенту, проведшему в Москве более полугода в ожидании, 200 рублей на дорогу в Петербург. После возвращения И. Д. Кастальский сдал экзамен на звание адъюнкта[612] и состоял некоторое время адъюнкт-профессором физики. Он известен переводом на русский язык учебника по ботанике «Начальные основания ботаники для юношества», опубликованного в 1826 г.

Возвращаясь к вопросу о научных стажировках, отметим, что из преподавателей университетов в 1820‑е гг. только двое – А. В. Ржевский и В. М. Черняев – прошли научную стажировку в Европе.

Обострение проблемы нехватки преподавательских кадров в середине 1820‑х гг. было связано еще с тем, что профессора-иностранцы были в почтенном возрасте, а некоторые уже умерли (в 1826 г. умерли ботаники Г. Ф. Гофман и Ф. А. Делавинь). Из-за отсутствия собственных специалистов университетские кафедры занимали иностранцы. Это были профессора-иностранцы второго поколения, родившиеся в России или переехавшие в раннем возрасте.

Это были уже упоминавшийся зоолог Э. И. Эйхвальд, который был сыном учителя естественной истории Митавской гимназии. Он учился в Берлинском университете, но степень доктора медицины получил в Виленском университете, после чего в 1821–1823 гг. работал приват-доцентом в Дерптском университете.

Еще один зоолог, занявший кафедру натуральной истории в Казанском университете в 1828 г., Э. А. Эверсман, был сыном бергмейстера русской службы, основателя Златоустовского металлургического завода. Он получил образование в разных университетах Германии, после чего защитил диссертацию на степень доктора медицины и хирургии в Дерптском университете. Он занял место профессора натуральной истории в 1828 г., самостоятельно подав прошение в Совет университета.

Все свое свободное время Э. А. Эверсман посвящал изучению природы и собиранию коллекций, для чего совершил ряд путешествий в Среднюю Азию, на Урал, на Кавказ, в Оренбургскую, Астраханскую губернии. Он значительно пополнил и расширил коллекцию Зоологического музея Казанского университета, в связи с чем М. Д. Рузский, автор биографического очерка о нем для «Биографического словаря профессоров Казанского университета», писал, что по справедливости именно Эверсмана следует считать основателем Зоологического музея. В этом же словаре дана следующая характеристика Эверсмана как профессора: «Как профессор и преподаватель, Эверсман не выделялся, по-видимому, ничем особенным. По-русски он говорил плохо; лекции читал вяло, однообразно и не интересно, придерживаясь общеупотребительных тогда немецких учебников. Лишь изредка оживлялся он и тогда, действительно, сообщал много новых и любопытных сведений, почерпнутых им во время своих обширных путешествий. Вообще же с студентами был мало общителен»[613].

Несмотря на то что Эверсман не был талантливым лектором, он «обладал способностью замечать среди студентов талантливых людей, выделял их, приближал к себе и много занимался с ними»[614]. Среди его учеников были М. Я. Киттары, А. М. Бутлеров, Н. П. Вагнер, Н. М. Мельников, М. Н. Богданов.

Несмотря на то что профессора-иностранцы второго поколения жили в России, они в большинстве своем плохо говорили по-русски. Исключение, наверное, составлял только А. Г. Фишер, который в Россию переехал вместе со своим отцом Г. И. Фишером в годовалом возрасте и вырос в Москве. На латыни читал лекции профессор ботаники Петербургского университета в 1823–1839 гг., выпускник Иозефинской академии в Вене, доктор медицины Генрих Густав Бонгард. И. А. Криницкий, читавший зоологию в Харьковском университете, тоже говорил по-русски с ошибками. Л. Ничпаевский характеризовал его так: «…человек, как казалось мрачного настроения, всегда угрюмый, хотя еще очень не старый[615]. С первого года ему было вменено в обязанность читать свой предмет на русском языке. Это, кажется, затрудняло профессора, а для нас русский его язык, на половину перемешанный с польским, казался хуже Таубертовской[616] латыни»[617].

Другой воспитанник Харьковского университета, отдавая должное научным заслугам И. А. Криницкого, тем не менее отмечал, что «преподавание профессора не представляло ничего увлекательного для слушателей; лекции его до того были сухи и вялы по своему содержанию, а чтение их так монотонно и тихо, что все это едва ли не усыпляло студентов»[618].

После событий начала 1820‑х гг., которые негативно сказались на деятельности многих университетов, в особенности Казанского и Санкт-Петербургского, назрела необходимость создания внутрироссийского института подготовки профессорско-преподавательских кадров. И проект такого учреждения был предложен профессором Дерптского университета, корреспондентом и другом императора Александра I, имевшим большое влияние на создание окончательной редакции устава 1804 г., академиком Петербургской академии наук Г. Ф. Парротом. В 1827 г. в Комитет устройства учебных заведений, организованный в 1826 г., поступила его записка Mémoir sur les universités de l’intérieur de la Russie.

Суть проекта состояла в том, что в Дерптский университет на пять лет отправляются лучшие выпускники российских университетов. Там они занимаются с профессорами (они должны обращать на этих воспитанников «особое внимание») и каждые полгода экзаменуются. По окончании пятилетнего срока студенты должны представить диссертации на степень магистра, а затем отправиться в иностранные университеты на двухлетнюю стажировку, причем в зависимости от вида наук был определен университет, в котором «сии науки более процветают»[619]. Первоначальное число воспитанников Паррот определял в 156 человек (на три университета – Московский, Харьковский и Казанский по 32, Санкт-Петербургский в расчет не принимался, так как после разгрома Рунича Георг Фридрих не находил возможность привести его в цветущий вид), на их содержание полагалось 166 900 рублей в год, при содержании студентов за границей – 171 000 рублей в год, со всеми расходами Профессорский институт за семь лет обошелся бы казне в 1 500 000 рублей[620].

В Комитете устройства учебных заведений возникли различные мнения по поводу проекта Г. Ф. Паррота: председатель Комитета, министр народного просвещения А. С. Шишков, М. М. Сперанский и граф С. Г. Строганов посчитали его не заслуживающим внимания, князь К. А. Ливен, граф К. О. Ламберт, С. С. Уваров, Д. Н. Блудов, И. Ф. Крузенштерн, А. К. Шторх увидели в нем черты, достойные реализации.

Несмотря на отрицательное мнение некоторых членов Комитета, большая его часть все же нашла в проекте академика много рациональных моментов. Например, К. О. Ламберт предлагал в качестве альтернативы Дерптскому университету Главный педагогический институт. Д. Н. Блудов, напротив, считал, что Педагогический институт не сможет справиться с подобной задачей. И. Ф. Крузенштерн считал, что, следуя плану Г. Ф. Паррота, в России вообще отпадет надобность приглашать иностранных профессоров, поэтому он предложил допустить к обучению в Профессорском институте помимо студентов других образованных людей. А. К. Шторх считал, что несомненным плюсом проекта являлась возможность единовременного замещения кафедр университетов, «лишь бы только найти вдруг требуемое число отличных студентов»[621].

В итоге проект с замечаниями членов Комитета был представлен императору Николаю I, который начертал свою волю известными словами: «Профессоры есть достойные, но их немного и нет им наследников; их должно готовить, и для сего лучших студентов человек двадцать послать на два года в Дерпт, а потом в Берлин или Париж, и не одних, а с надежным начальником на два же года; все сие исполнить немедля»[622].

В результате проект академика Г. Ф. Паррота был осуществлен в виде Профессорского института при Дерптском университете, функционировавшего с 1828 по 1839 г.

Действительно немецкий, по сути и по духу, Дерптский университет обладал хорошей материальной базой и профессорско-преподавательским составом, пополнение которого осуществлялось непосредственно из немецких университетов. Дерптский университет явился проводником между российскими и немецкими университетами. Особенностью подготовки будущих профессоров стали индивидуальный подход к каждому обучаемому, большой объем самостоятельной работы, практический подход к обучению и личное участие профессоров в жизни студентов-профессоров.

Профессорский институт за время своего существования подготовил двадцать два специалиста. Благодаря его уникальному опыту в университетах Российской империи впоследствии «укоренилась система преподавателей-руководителей как лучший метод подготовки ученых»[623]. Кроме того, было подготовлено целое поколение профессоров, обучавшихся за границей, но русских по национальности, что позволило отечественным университетам перестать зависеть от профессоров-иностранцев.

К будущим студентам Профессорского института были сформулированы следующие требования: «1) Беспорочная надежная нравственность; 2) природные дарования, любовь и прилежание к наукам; 3) достаточные сведения вообще, и особенно в избранной каждым части учения; в том числе для всех и непременно основательное знание латинского языка и словесности латинской, также языков французского и немецкого, а для тех, кои посвящают себя филологии, сверх того и языка греческого; 4) способность правильно и свободно выражать свои мысли и другие нужные в преподавателе качества, и наконец 5) надежное состояние здоровья»[624].

Среди первых студентов Профессорского института, отобранных в разных университетах, видим имена Ивана Шиховского и Петра Корнух-Троцкого – выпускников медицинского факультета Московского университета, Степана Куторги – студента первого курса физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. В Казанском и Харьковском университетах среди отобранных биологов не было (были только медики). Первоначально студенты испытывались в своих университетах в первую очередь в знаниях иностранных языков и основ своих специальных наук. Проверялись знания в латинском, французском и немецком языках, которые оказались очень хорошими. Оба москвича И. О. Шиховский и П. Я. Корнух-Троцкий свободно говорили на французском, первый еще и на немецком. Впрочем, все кандидаты имели хорошие или очень хорошие сведения в языках[625], поэтому и были отобраны для следующего этапа – экзаменов в Академии наук.

Н. И. Пирогов, студент Профессорского института по части хирургии, вспоминал, что предварительный экзамен его вообще состоял только в определении «состояния здоровья органов дыхания» путем прочтения длинного периода из физиологии Ленгоссека[626] «громко и не переводя духа»[627]. В отношении же знания немецкого языка он писал, что «вынес из школы только одну немецкую грамоту, да и то произношение мое было чересчур неправильно, и, несмотря на это, начав учиться по-немецки, уже быв лекарем в семнадцать лет, я в течение пяти лет мог уже читать, говорить и писать по-немецки весьма порядочно»[628]. То есть на момент поступления в студенты Профессорского института он говорил по-немецки не так хорошо. Экзаменатор характеризовал его знания немецкого именно так, как описывал сам Пирогов: «…немецкий язык знает хорошо, но произносит неправильно»[629].

М. А. Максимович тоже изъявил желание поехать в Дерпт «на особенных условиях» уже после сдачи магистерского испытания, но в итоге не поехал, а с 1829 г. занял кафедру ботаники в Московском университете. Все три кандидата в студенты Профессорского института на экзамене в Академии наук получили высокие отметки и заключение комиссии «весьма надежен»[630] и вскоре отправились в Дерпт.

В 1828 г. П. Я. Корнух-Троцкий слушал лекции по акушерству, но «в последней половине семестра, особенно в конце, прилежание его к медицине ослабело, и потом он переменил вовсе свои занятия на естественную историю»[631]. В связи с этим он начал заниматься у профессора К. Х. Ф. Ледебура, а также совершенствовать свои знания языков – немецкого и греческого. В 1829 г. прослушал лекции по минералогии, продолжил заниматься ботаникой с К. Х. Ф. Ледебуром, изучая органографию О. П. Декандоля и начала естественных систем, после чего практиковался в ботаническом саду и ходил на ботанические экскурсии. В результате этих занятий написал два сочинения на латыни. Кроме того, П. Я. Корнух-Троцкий продолжил заниматься немецким и рисованием, что было необходимо для ботаника. Еще он прослушал лекции по энциклопедии философских наук и истории российской словесности, а также сдал экзамен по зоологии, показав весьма хорошие знания.

И. О. Шиховский в 1828 г. сразу начал заниматься ботаникой у К. Х. Ф. Ледебура, для которого написал два сочинения на латыни. Кроме ботаники, он слушал лекции по минералогии, физике, анатомии, немецкому языку. В 1829 г. он продолжил изучать минералогию, ботанику (изучал органографию О. П. Декандоля и начала естественных систем, занимался практически в ботаническом саду и в окрестностях Дерпта, а также написал два сочинения на латыни), изучал немецкий язык, а также посещал лекции по энциклопедии философских наук, истории российской словесности и сдал экзамен по зоологии, на котором показал весьма хорошие знания. Так же как П. Я. Корнух-Троцкий, занимался рисованием и живописью.

Как и в 1829 г., в 1830 г. большинство занятий у двух ботаников И. О. Шиховского и П. Я. Корнух-Троцкого совпадали: они изучали ботанику у К. Х. Ф. Ледебура, зоологию у И. Ф. Эшшольца и химию, физику. И. О. Шиховский дополнительно занимался рисованием, изучал лесоводство и итальянский язык и «занимался составлением учебной ботанической книги и большей частью в квартире г<осподина> профессора [Ледебура], дабы при сем пользоваться его наставлениями, библиотекою и ботаническим садом»[632]. Оба ботаника характеризовались положительно, но в отношении П. Я. Корнух-Троцкого директор Профессорского института профессор Ф. Х. Эрдман писал, что тот «весьма прилежен и любит заниматься, дарования его заставляют надеяться, что он не только будет искусным преподавателем, но и ученым»[633].

С. С. Куторга, самый молодой из студентов, не успевший еще окончить полного курса в университете, в 1828 г. слушал общую зоологию, анатомию и физиологию, занимался в зоологическом кабинете, написал сочинение на латыни и совершенствовался в немецком и греческом языках. В 1829 г. он посещал лекции по сравнительной анатомии, много занимался в зоологическом кабинете, после чего написал два рассуждения на латыни. Кроме того, слушал минералогию, химию, фармацию, физиологию, «изъяснения на Историю животных Аристотеля»[634], патологическую анатомию. Во время отсутствия профессора зоологии И. Ф. Эшшольца С. С. Куторга собирал насекомых, улиток, раковин и птиц в окрестностях Дерпта и описывал их на латинском языке. Его успехи в изучении медицины подали «надежду медицинскому факультету, что он будет в состоянии изучить и прочие части медицины»[635]. В связи с этим в 1830 г. он продолжил изучать медицину: повивальное искусство, острые болезни, теоретическую хирургию и учение о перевязках, патологию, хронические болезни, терапию, фармакологию и искусство составлять рецепты, а также заниматься зоологией и сравнительной анатомией, написал сочинения на латыни, составил удачный препарат из трупа медведя и начал брать уроки в итальянском языке.

В конце обучения профессорские стипендиаты-биологи получили следующие характеристики: 1) Степан Куторга – «Отличается дарованием, прилежанием и успехами. Поведения беспорочного»; 2) Петр Корнух-Троцкий – «При счастливых дарованиях занимается с любовью науками неослабно; почему и надо ожидать, что сделает честь будущему своему званию. Поведения беспорочного»; 3) Иван Шиховский – «Находит удовольствие в избранной им науке, а потому и подает о себе хорошую надежду. Поведения беспорочного»[636].

После окончания обучения в Дерптском университете и защиты диссертаций на ученые степени (П. Я. Корнух-Троцкий получил степень доктора философии, С. С. Куторга – степень доктора медицины, а И. О. Шиховский – и степень доктора медицины, и степень доктора философии) студенты-ботаники отправились в Германию и другие страны Европы для продолжения научной стажировки, а С. С. Куторга вместе с профессором М. Г. Ратке[637] принял участие в экспедиции в Крым, после чего в 1833 г. занял кафедру зоологии в Санкт-Петербургском университете.

Помимо нехватки собственных специалистов, которую должен был решить Профессорский институт, еще одной проблемой было то, что для преподавания всех частей естественной истории было недостаточно одного профессора. Из пяти университетов (без учета Виленского) только в двух – Московском и Санкт-Петербургском – было две отдельные кафедры ботаники и зоологии. При этом во всех университетах профессорами были врачи по образованию с широкой естественно-научной подготовкой, но и они имели свои научные интересы, которые лежали или в области ботаники, или в области зоологии. В результате страдало преподавание той или иной части естествознания. Известный ботаник К. Х. Ф. Ледебур, занимавший кафедру естественной истории Дерптского университета, по воспоминаниям его студента К. М. Бэра, зоологией совсем не занимался «и охотно отказался бы от этого курса. Тем не менее он был вынужден составить записки по зоологии, по которым и читал. При обозрении высших классов он ограничивался одной систематикой. Но так как он и сам был не слишком силен в этой области и к тому же читал так, как будто бы посмеивался сам над собой, не делая никакой тайны из того, что этот предмет ему чужд, то лекции его давали очень мало»[638].

В конце концов К. Х. Ф. Ледебур заявил факультету, что «он не может более заниматься, одновременно со своим главным предметом – ботаникой, также и зоологией»[639], и с 1820 г. преподавание зоологии было поручено экстраординарному профессору анатомии И. Ф. Эшшольцу, который с 1822 г. стал заведовать зоологическим кабинетом, выделенным из ботанического, которым остался заведовать К. Х. Ф. Ледебур. В 1821–1823 гг. приват-доцентом по зоологии был Карл Эдуард (Эдуард Иванович) Эйхвальд, который в 1823–1827 гг. служил профессором повивального искусства в Казанском университете, но одновременно, ввиду отсутствия профессора натуральной истории, читал лекции по ботанике и зоологии (и минералогии). Если И. Ф. Эшшольц сделал многое для пополнения Зоологического музея Дерптского университета, то Э. И. Эйхвальд сделал то же для кабинета естественной истории Казанского университета, так как оба этих профессора принимали участие в научных экспедициях, откуда привозили ценные материалы.

Во время рассмотрения подготовки университетского устава 1835 г. неоднократно высказывалось предложение об открытии отдельной кафедры зоологии, что и было осуществлено согласно новому уставу.

[612] Жуковская Т. Н. Стипендиаты российских университетов в Европе в 1800–1810‑х годах (по письмам и дневникам) // Запад–Восток. 2016. № 9. С. 81.

[613] Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Казанского университета [за сто лет] (1804–1904) / Под ред. Н. П. Загоскина: В 2 ч. Казань, 1904.Ч. 1. С. 536.

[614] Гептнер В. Г. Эдуард Александрович Эверсманн (Eduard Friedrich Eversmann). Зоолог и путешественник (1794–1860). М., 1940. С. 64.

[615] Криницкому в 1826 г. было 29 лет.

[616] Андрей Иванович Таубер, в 1813–1823 гг. профессор минералогии Харьковского университета.

[617] Харькiвский унiверситет XIX – початку XX столiття… Т. 1. С. 70–71.

[618] Там же. С. 122.

[619] РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 655. Л. 25 об.

[620] Там же. Л. 27 об.

[621] Там же. Л. 20 об.

[622] Там же. Л. 24.

[623] История Тартуского университета, 1632–1982. С. 83.

[624] СП по МНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 110. Цит. по: Иванов А. Е. Ученое достоинство Российской империи. С. 155.

[625] РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 655. Л. 104–104 об., 106–106 об.

[626] Имеется в виду сочинение венгерского физиолога Михали Ленгусека «Начальные основания физиологии», переведенное на русский язык в 1832 г.

[627] Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача / Сост. А. Д. Тюриков. Иваново, 2008. С. 280.

[628] Там же. С. 118.

[629] РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 655. Л. 104 об.

[630] Там же. Л. 194–194 об.

[631] Там же. Д. 656. Л. 4 об.

[632] РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 656. Л. 54.

[633] Там же. Л. 54 об.

[634] Там же. Л. 12.

[635] Там же. Л. 21.

[636] РГИА. Ф. 733. Оп. 56. Д. 656. Л. 90.

[637] Мартин Генрих Ратке (1793–1860) – немецкий анатом и эмбриолог, профессор Дерптского университета в 1829–1835 гг.

[638] Бэр К. М. Автобиография. С. 132.

[639] Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Юрьевского, бывшего Дерптского университета за сто лет его существования. (1802–1902): В 2 т. Юрьев, 1902–1903. Т. 1. С. 260.