В верхнем палеолите, точнее говоря, в период 40—30 тыс. л. н., появился такой поразительный феномен, как наскальная живопись. Конечно, некоторые попытки изображения или нанесения орнаментов датируются и более древними временами; весьма вероятно, что они могли принадлежать неандертальцам. Но именно с сапиенсами 35-тысячелетней давности связано возникновение и распространение настоящего искусства. Кроме собственно живописи, в эту эпоху появляются и настоящий орнамент, и так называемая круглая скульптура.
Образцы наскальной живописи обсуждаемой эпохи — удивительные произведения неизвестных художников. Созданные более 35 тыс. л. н., как рисунки из пещеры Шове, они изображают в первую очередь животных, которые окружали человека и были объектами его охоты. Это олени и бизоны, лошади и носороги — но также и мамонты, и пещерные медведи. Удивительно живые, хотя и не всегда полностью реалистичные, эти рисунки выполнены каменным резцом и природными красителями (охрой, углем, гематитом, изредка мелом), замешанными на жире в качестве связующего.
Пока палеолитические художники изображают животных — почти не к чему придраться. Ну да, иногда есть проблемы с композицией; иногда рисунки накладываются один на другой; иногда у бизона восемь ног — исследователи говорят, что так художник пытался изобразить движение. Что ж, до «Скачек в Эпсоме» еще тридцать с лишним тысяч лет… Но это — произведения художников, а не детская мазня мелом на асфальте! Здесь есть и жизнь, и красота, и портретное сходство (у меня перед глазами тарпаны из пещеры Шове и быки из пещеры Ласко). Поразительно даже не столько то, что эта живопись «вдруг» появляется, сколько то, что она сразу появляется на таком уровне.
Когда дело доходит до изображений людей, все меняется. Палка-палка-огуречик-получился-человечек, как говорили во времена моего детства. Человеческие фигуры на этих пиктограммах, конечно, опознаваемы: руки, ноги, головы, гениталии. Но практически отсутствуют лица, даже намеком. Заметим еще, что довольно часто художники очень точно и выразительно рисуют фигуры и движения людей, особенно в сценах охоты, но всегда без лиц. Почему художник, так потрясающе одной контурной линией передавший лошадь или бизона, их взгляд, направление движения, даже выражение морды, вообще не обозначает человеческих лиц — для меня остается примечательной загадкой. То, что «Кривой мизинец»86 из Шове мог нарисовать лицо и справился бы с этой задачей блестяще, не вызывает никаких сомнений. Но он никогда этого не делал. Пожалуй, этому неожиданному факту можно дать пару объяснений.
Во-первых, для художника мог существовать прямой запрет (традиционный) на такие изображения; скорее всего, такой запрет должен был иметь религиозный характер. Во-вторых, можно себе представить, что великолепно понимая и изображая животных, художник намного хуже понимал людей. Но ведь у него должны были быть зеркальные нейроны, как у всех нас, и для него в социальной жизни глаза другого уже были «зеркалом его души»; это объяснение плохо укладывается в мои представления, и поэтому мне не нравится… Так думает моя лимбическая система, а искать в моей префронтальной коре рациональных оправданий этой позиции мне не кажется правильным. Так что я без лишней уверенности склоняюсь к религиозному запрету.
Впрочем, возможно, в задачу художника входило нарисовать животных, а людей не рисовать, а обозначить: огромная разница. Кроме того, известен целый ряд изображений людей со звериными головами, рогами, совершенно неуместными хвостами… Обычно такие рисунки интерпретируют как изображения шаманов, потому что подобные вещи напоминают шаманские маски в примитивных культурах. Встречаются, однако, и более замысловатые интерпретации, в большой степени зависящие от тех предполагаемых религиозных воззрений сапиенсов палеолита, которые намереваются обосновать авторы.
В контексте нашего разговора необходимо также обратить внимание на то, что множество палеолитических рисунков изображают сцены охоты. В таких сценах звери, на которых охотятся, часто изображены с вонзившимися в них копьями и льющейся кровью; где-нибудь поблизости изображены более или менее схематические человечки с пятном вместо головы. Традиционно (по аналогии с современными примитивными культурами) такие рисунки интерпретируют как своего рода охотничью магию…
…и быстроногие тарпаны, и тяжелые буйволы, и страшные мамонты. Бырры87 охотились на всех этих обитателей близлежащих долин, кроме мамонтов, но предпочитали тарпанов. Мамонты были ужасно опасны, и если по каким-то причинам, например из-за голода, бырры все же рисковали поохотиться на них, то съесть мамонта было невероятно трудно, так что большая часть доставалась медведям и гиенам. И хорошо еще, если кто-то из хищников не нападал при этом на след бырров.
В этом году Кагги исполнилось четырнадцать, и он ждал своей первой охоты. Конечно, Кагги и раньше ловил зайцев и птиц, а две зимы назад отец подарил ему бедренную кость носорога и помог сделать острогу, чтобы бить рыбу на отмели неподалеку от пещеры бырров. Азартному парню было трудно стоять, замерев, в ледяной воде, но он все же научился добывать форель. Все закончилось прошлой луной, когда на гребне холма над рекой, где охотился Кагги, появились странные люди. Косматые и низкорослые, они были похожи на медведей; возможно, Кагги так показалось потому, что они были замотаны в медвежьи шкуры. Сжав в руках драгоценную острогу, Кагги побежал тогда на запад, запутывая следы, чтобы не вывести незнакомцев к пещере. Когда он рассказал об этой встрече Шарру, вождю племени, тот не на шутку встревожился и выслал разведчиков. К счастью, незнакомцы ушли далеко на север. Шарр похвалил Кагги за то, что он так ловко запутал след, и обещал взять его на ближайшую охоту взрослых. И вот этот день настал…
Солнце еще не поднялось, когда отец разбудил Кагги, и они оба, поеживаясь от холода и сырости, вылезли из пещеры, чтобы присоединиться к охотникам. Шарр тихо сказал, что Кагги пойдет с ним, потому что сегодня его первая охота. Все мужчины-охотники, во главе с вождем и Кагги, молча двинулись на юг следом за Кривым мизинцем, старым шаманом бырров. На голове Кривого мизинца была старая, как он сам, волчья шкура с прикрепленными к голове рогами зубра. Зрелище, надо сказать, устрашающее; Кагги подумал, что на месте тарпанов он бы умер просто от ужаса. В руках Кривой мизинец нес кожаный мешок, в котором лежало что-то тяжелое, и рог с какой-то пахучей дрянью, наподобие тухлого сала. Шедший за ним вождь нес факел, сделанный из сосновой ветки. Такие же факелы были еще у нескольких мужчин, но они еще на горели, в отличие от факела вождя.
Быстро, почти бегом перевалив через вершину холма, охотники спустились в соседнюю долину. Над краем холмов на востоке показалось солнце. В этот момент Кривой мизинец, словно прячась от него, нырнул в какую-то неприметную дыру в земле. Вождь, Кагги и охотники последовали за ним. Дыра оказалась входом в глубокую темную пещеру. Кривой мизинец шел так быстро, что казалось, что он видит в темноте и ориентируется не хуже, чем в освещенной костром пещере бырров. Охотники еле поспевали за ним. В одном месте проход в пещеру резко наклонился вниз, так что Кагги чуть не упал. Он только сейчас понял, что это запретная пещера, о которой его предупреждал отец. Когда Кагги был совсем маленьким, он чуть было не залез туда, но отец схватил его и сказал, что в эту пещеру могу входить только взрослые и только с шаманом, иначе они оттуда не вернутся.
Наконец, вся процессия оказалась в большом высоком зале, и вождь своим факелом зажег остальные, те, что были в руках охотников. Стало светло, и Кагги присел от страха и удивления. Он увидел на стенах контуры зверей! Прямо перед ним были нарисованы несколько зубров, а слева — пара пещерных львов, приготовившихся к прыжку. На свисавшем с потолка камне Кагги увидел несколько мамонтов, таких маленьких — и таких узнаваемых. Пещера продолжалась направо и вглубь, туда и направился Кривой Мизинец, подозвав к себе Кагги. Там была гладкая площадка, испещренная изображениями ладоней. Половина из них явно принадлежала Кривому мизинцу. Кривой мизинец достал из мешка кусок охры и сделанную из волчьего черепа плошку, быстро растер там охру и смешал ее с полужидким салом. Потом он окунул в плошку правую руку Кагги и приложил ее к стене: получился отличный отпечаток. Шаман тихо пропел что-то невнятное, а потом зачерпнул краску и шлепнул ладонью по стене пещеры — еще один отпечаток с кривым мизинцем.
После этого Кривой мизинец повернул Кагги налево, где вся стена была покрыта изображениями тарпанов; в мерцающем свете факелов казалось, что они движутся. Кривой мизинец подвел Кагги к стене, окунул его палец в плошку с краской и сказал: «Нарисуй копье и себя». Кагги нарисовал копье в том месте, которое показал ему Кривой мизинец — у левой лопатки ближайшего тарпана, чуть ближе к шее. «А себя я не могу нарисовать», — признался он. «Вот все вы такие, кто будет ходить сюда, когда я умру», — проворчал Кривой мизинец и несколькими быстрыми движениями изобразил человечка снизу, у самого пола.
После этого Кривой мизинец несколько раз повернул Кагги, так что у того даже голова закружилась. Кривой мизинец пропел что-то вроде: «Духи предков, духи большого тарпана, духи долины, пусть охота Кагги будет удачной». Духи, видно, попались туповатые, так что Кривому мизинцу пришлось повторить эту песнь раз восемь.
После всей этой процедуры Кривой мизинец вывел охотников из пещеры, и они отправились дальше, где накануне разведчики заметили стадо тарпанов. Вождь, Кагги и его отец спрятались под раскидистым деревом на небольшом пригорке, а остальные охотники обошли стадо. Когда вождь трижды прокричал совой (Кагги удивился, потому что совы так не кричат днем), охотники стали медленно сгонять стадо к тому пригорку, где их ждала засада. «Приготовься», — шепнул вождь, и Кагги вложил копье в украшенную резьбой костяную копьеметалку, которую ему подарил отец. Когда стадо тарпанов поравнялось с деревом, вождь сказал «Давай», и Кагги встал во весь рост и метнул копье в самого крупного.
Вечером этого длинного дня, сидя у костра с куском жареного тарпана в руке, Кривой мизинец прошептал Кагги: «И нечего было ехидничать! Твое копье попало точно туда, где ты его нарисовал». «Ты знаешь, о чем я подумал?!» — изумился Кагги. «Ну я же все-таки шаман», — улыбаясь, ответил Кривой мизинец…
Как по мне, картинка получается не слишком убедительная, хотя некоторые современные примитивные племена примерно так и делают перед охотой — с той только разницей, что рисуют не на скалах (что долго и трудно), а на песке… Может быть, живопись палеолита все-таки была охотничьей магией, но не в ритме постоянной охоты, а раз в год или с приходом нового вождя. Однако в таком виде эта гипотеза не становится намного убедительней. Но, может быть, мы оставим поиск объяснения, зачем сапиенсы палеолита рисовали зверей в беспросветном мраке пещер, в которых они к тому же никогда не жили… Важно, что они рисовали, и в центре их внимания были те существа, от которых зависела их жизнь.
Говоря об искусстве верхнего палеолита, необходимо также хотя бы упомянуть так называемых палеолитических Венер. Это сделанные из разных материалов (камня, кости или мамонтовых бивней) небольшие женские фигурки с гипертрофированными генеративными признаками. Обычно у них большая грудь, бедра, гениталии — а лицо часто отсутствует вовсе. Впрочем, справедливости ради нужно добавить, что у таких скульптур мезолита лица иногда могут и быть обозначены. Традиционная интерпретация палеолитических Венер утверждает, что они должны были иметь отношение к каким-то культовым практикам, связанным с плодородием, коль скоро бросаются в глаза именно те детали, которые имеют отношение к рождению и выкармливанию потомства. Что ж, может быть; не вполне понятно только, о каком плодородии могла идти речь за десятки тысяч лет до появления сельского хозяйства — разве только о женской плодовитости.
Однако в арсенале палеолитических сапиенсов обнаруживаются также не то чтобы фигуры или рисунки, но, скорее, инсталляции, более уместные в обществе охотников и собирателей. В первую очередь это часто встречающиеся артефакты, связанные с почитанием [пещерного] медведя: медвежьи черепа и даже целые группы аккуратно уложенных черепов. Все это обычно называют «медвежьим культом», в интерпретации которого наблюдается значительный полет фантазии. Кроме того, встречаются также черепа копытных или инсталляции с их рогами. Поскольку подобные вещи нередко встречаются у современных примитивных народов и еще чаще в художественной литературе об этих народах, это считают свидетельством магических ритуалов, также связанных с плодородием.
д. Что все это значит?
Взрывной характер появления новых технологий сам по себе удивителен; правда, стоит все же заметить, что воспринимается он людьми очень по-разному. Одни обращают внимание на то, что этот технологический взрыв произошел не на пустом месте и не так уж моментально. Отдельные проблески того, что сейчас называют верхнепалеолитической революцией, имели место у сапиенсов юга Африки значительно раньше, чем в Европе; кое-что было [независимо] изобретено неандертальцами и могло быть заимствовано у них сапиенсами. Возможно, долгое параллельное развитие технологий и когнитивной сферы до эпохи верхнего палеолита дало, наконец, кумулятивный эффект. А может быть, наоборот, какая-то масштабная перемена в когнитивной сфере дала возможность быстрого технологического развития. Сторонники последней точки зрения склонны считать, что когнитивный взрыв наподобие того, который смоделировали Гаврилец и Воуз, произошел именно тогда, причем одновременно с появлением языка. Те, кто думают иначе, часто указывают и на технологическую преемственность, и на то, что такие гены, как гены HAR и FoxP2, появились раньше и были у неандертальцев тоже — так что, по крайней мере, язык у них, скорее всего, был…
Погребальные практики и изобразительное искусство важны для нас в первую очередь потому, что для них необходимо определенное осознание людьми самих себя, что должно в свою очередь отражаться в социальных отношениях.
е. Личность
Гипотеза, которая кажется наиболее простой, заключается в том, что у людей появляется/формируется личность, сознание и самосознание. В самом деле, чего ради с такими усилиями хоронить останки, если можно избавиться от них более простыми способами, как это, вероятно, делали, к примеру, Homo erectus? Что должен делать мозг, чтобы создать художественное изображение чего бы то ни было? И далее по списку… Эту гипотезу стоит принять в качестве рабочей, хотя при ближайшем рассмотрении она не столь проста, как кажется.
Говоря о личности, трудно не запутаться в терминах, которыми люди на протяжении последних сорока тысяч лет обозначают «нечто такое»; собственно, понятие личности, человеческого «Я» возникает позднее других. В более древние времена люди предпочитали говорить о душе, духе, дыхании жизни и т. п. У каждого из этих слов есть свои оттенки смысла, порой весьма важные и интересные. Но я предпочту говорить о личности, подразумевая при этом не оттенки, а то общее, что объединяет все перечисленные понятия. Я полагаю, быть может, без достаточных оснований, что это общее — область пересечения значений слов «личность», «Я», «душа», «дух», «душа живая» и еще целого ряда близких к ним. Кроме того, я полагаю, что общее значение перечисленных слов интуитивно понятно для всех или почти всех сапиенсов современного поведения. Вот и будем обозначать это трудноопределимое нечто личностью…
Принято думать, что личность — это нечто нематериальное, тем не менее непосредственно связанное с деятельностью мозга. Без мозга или при нарушениях его работы реальность личности оказывается под большим вопросом; часть ее свойств и функций может при этом оказаться утраченной. В поисках ответа на вопрос о том, что такое личность, люди часто мыслят по аналогии и полагают, что личность сделана из чего-то такого, невидимого и неосязаемого. Похоже, это не очень удачный путь рассуждений, потому что личность — не «что» и «из чего сделана», а «кто». Обратим внимание, что если приписывать личности некую нематериальную сущность, то попытки воспроизвести ее в исследованиях искусственного интеллекта обречены; если же попытаться думать о личности иначе, хотя бы в терминах информации, то работы по созданию искусственного интеллекта выглядят совсем по-другому… Заметим, однако, что для огромного количества людей, живших до Нового времени, думать о личности в терминах нематериальной субстанции (души) было обычным делом.
Личность трудно себе представить без языка и коммуникации с другими личностями. Личность — это тот, кто думает и разговаривает, формулирует свои мысли при помощи слов и грамматики и передает их другим. В связи с этим когнитивисты обычно обращают внимание на вопрос о том, возможно ли вообще мышление без языка… В контексте эволюции человека не менее интересен вопрос о том, возможен ли язык без мышления.
Могла ли личность возникнуть не у социального вида? Многие обращают внимание на то, что личность проявляется в социальных взаимодействиях с другими личностями и отвечают на этот вопрос скорее отрицательно. Но когда мы взаимодействуем с млекопитающими, особенно с некоторыми видами (собаки, кошки, лошади), ответ не кажется таким простым. Так или иначе, у представителей нашего вида социальность — важная сторона личностного бытия. При этом обратим внимание на то, как часто нам трудно это социальное взаимодействие, сколько страданий оно нам подчас приносит. Выход из сетей социального взаимодействия порой оказывается решительно необходимым для личностного роста…
Кроме того, довольно очевидно, что личность человека еще и когнитивный субъект. Именно ей принадлежит опыт и знания, новые идеи и критическое мышление. Именно личности присуще накопление знаний, постижение причинно-следственных связей (и доказательства их наличия), выдвижение гипотез, обобщения, мыслительные аналогии, способность прогнозировать последствия своих и чужих поступков и многое другое, что мы включаем в понятие интеллекта.
Личность человека обладает волей и ответственностью, свободой и интересами. На телесном (более телесном) уровне за всем этим стоят эмоции со всей системой нейромодуляторов, мотивации и громадная махина бессознательного, связывающая личность с ее телом. Замечу, мне не нравится выражение «тело, в котором личность живет», как и выражение «тело, которое личности принадлежит»; я подозреваю, что связь личности с мозгом и телом намного сложнее. В то же время одна из непременных задач личности — сохранение своего тела и передача ее/его генов следующему поколению. А сама личность, в свою очередь, во многом определяется теми генами, которые достались от родителей ее телу, так что невозможно не думать о генетической основе личности…
[86] Неизвестный художник верхнего палеолита, оставивший на стенах пещеры Шове множество отпечатков своей ладони, по которым видно, что у него был искривлен (травмирован) мизинец.
[87] Пока мы отвлекались от их приключений, они успели эволюционировать и добраться до Европы…