В зависимости от намерений те, кто пишут про человеческую древность, видят людей современного поведения либо прекрасными, своего рода вершиной неоконченной эволюции, либо ужасными, своего рода вместилищем всех пороков. Правда, конечно же, есть и в том, и в другом мнении; позиция, согласно которой в людях нет ничего ни хорошего, ни плохого, тоже имеет право на существование. Прежде, чем пытаться перечислить «хорошее и плохое», важно обратить внимание, что все люди разные — уж простите за такой трюизм.
Генетическое и поведенческое разнообразие людей очень велико; когнитивные способности и склонность к просоциальным взаимодействиям, агрессия и эгоизм различаются не только от группы к группе, но от индивида к индивиду. Частота встречаемости аллелей и признаков не только разнится у разных человеческих популяций, но и не является постоянной: воздействующий на нее отбор никто не отменял. Обратите внимание, что этот отбор может подхватить и сделать массовыми любые аллели, лишь бы они приносили эволюционные преимущества, как это произошло с перевариванием лактозы.
Люди современного поведения — удивительные существа. Я не готов выстраивать описание человеческих достоинств в логическом порядке и сомневаюсь, что мой список будет исчерпывающим. Тем не менее…
Люди, по сравнению с другими млекопитающими, обладают исключительно высокой способностью к просоциальному поведению. Мы склонны кооперироваться друг с другом, причем не только в решении общих задач, но и можем помогать другим людям более или менее бескорыстно. Мы способны определять общие цели и ценности, сочетая интересы разных людей. Мы считаем согласие довольно значительной ценностью («Если двое согласятся просить об одном, дано будет им…»). Очень часто (много чаще других млекопитающих) люди способны на подлинные альтруистические поступки, вплоть до «если кто положит душу за друзей своих». Мы способны ограничивать себя ради других или общего блага, способны прислушиваться к интересам и мнениям других людей. Мы по-настоящему нуждаемся друг в друге; доверительные отношения для нас — важнейшая потребность, а одиночество — источник тревоги и большая жертва. Мы способны и склонны к эмпатии, способны понимать радость ближнего и сострадать ему. Плакать с плачущими и радоваться с радующимися благодаря зеркальным нейронам у нас получается, если только мы сами не избегаем этого. Все перечисленное, пожалуй, еще не любовь к ближнему, но все же биологическая основа для нее, тот плод эволюции, который, наверное, и нужен был Создателю.
Люди способны к любви между мужчиной и женщиной, причем она распространяется далеко за пределы репродуктивных задач. Мы прошли долгий и трудный отбор для того, чтобы достичь этого. У нас есть сложный нейрогуморальный механизм, обеспечивающий возможность влюбляться; со временем эти отношения могут переходить в новое качество и становиться исключительными. Мы не роботы и не лебеди, наше единство в паре очень хрупко, но мы умеем сдерживать свои репродуктивные порывы ради другого человека, пусть иногда это дается с большим трудом. Эта способность не только влюбляться, но и любить в моногамной семье — совершенно особая разновидность социальных отношений, не таких, как отношения с другими людьми. И это тоже несомненный элемент замысла Божьего о человеке.
Людям присущи совершенно удивительные когнитивные возможности, заметно превосходящие возможности других млекопитающих. Мы не только можем выделять причинно-следственные связи, но и делаем это постоянно, почти не замечая. Мы способны к обобщениям, объединяя объекты в категории на основании чего угодно. Мы можем анализировать не только физические объекты и ситуации, но и понимать и предугадывать поведение сложных биологических и социальных объектов. Мы умеем выдвигать, проверять и опровергать гипотезы, мыслить отвлеченно — а еще понимать мысли и чувства других людей, действовать целенаправленно и последовательно для достижения целей. При этом мы умеем планировать свои действия по многим направлениям и многим этапам гораздо лучше, чем другие млекопитающие. Одним словом, как бы снобистски это ни звучало, мы умнее других приматов. Намного умнее.
В структурах нашего мозга и психики в результате длительного отбора, как естественного, так и культурного, заложено представление об окружающем физическом и биологическом мире, которое мы считаем и называем интуитивным. Маленькие дети в песочнице пользуются рычагом, хотя их никто этому не учил. Никто из нас не пытается сделать лассо из здоровенной дубины или использовать камень как губку… В целом «интуитивные», сформированные в ходе естественного отбора и коренящиеся глубоко в мозговых структурах представления людей об окружающем мире более или менее верны, что делает нас способными выживать в самых критических обстоятельствах. А еще, заметим, нам ужасно интересно все то, что хоть немного противоречит этим «интуитивным» представлениям, выбивается из них. Для нас это всегда не только повод для страха и реакции избегания, но и основание для любопытства, возможность расширения знаний о мире. Может быть, поэтому люди так настойчиво ищут противоречащие гипотезам факты и умеют удивляться им.
Помимо когнитивной сферы, вышеописанная любовь к неожиданным фактам и поворотам сюжетов формирует в нас еще одну поразительную и очень человеческую особенность: юмор. Конечно, если статуя заговорит с нами, мы, скорее всего, здорово испугаемся. Но если событие не столь жуткое (или просто по прошествии времени), мы способны улыбнуться ему и засмеяться. Неожиданности, контринтуитивные факты часто, хотя и далеко не всегда, вызывают у людей положительные эмоции, и смех продлевает нам жизнь. Где-то здесь, быть может, коренится способность радоваться вообще, радоваться жизни — и благодарить за нее как за бесценный дар Бога.
С выявлением существенных взаимосвязей объектов и явлений, абстрагированием от несущественного и радостью от неожиданного можно соотнести и вполне уникальную человеческую способность к творчеству — от технического до поэтического. Именно личность в человеке делает возможным этот способ познания мира (и способ общения с себе подобными, между прочим, тоже). И дело не в том, что способности животных в этой сфере качественно ниже — наличие пресловутой «грани» человечности вовсе не обязательно. Определенные способности к творчеству у некоторых видов млекопитающих и птиц несомненно есть, так что и они тоже как минимум могут быть продуктами естественного отбора. Но наш вид трудно себе представить без этих способностей — о значимости когнитивного творчества я уж и не говорю.
Человеческая личность делает нас способными к весьма сложному контролю собственного поведения. Мы подчиняем его не только интересам собственного выживания и передачи собственных генов следующему поколению. Альтруистическое поведение человека может быть направлено на достижение интересов не только всего крохотного племени, но иногда и вообще чужих людей и даже такой абстрактной общности, как весь род человеческий. Многие милые зверушки весьма мягкосердечны и помогают друг другу — люди получают огромный заряд позитивных переживаний, наблюдая, как жутковатого вида питбуль вылизывает беззащитного котенка. Но в процессе естественного отбора этот тип социальных отношений стал в рамках нашего вида систематическим и, в связи с обучением и «бабушкизацией», превратился в условие выживания.
Кроме того, контроль поведения связан в нашем мозге, психике и интеллекте с прогнозированием и оценкой не только желаемых результатов, но и отношения к ним других людей. Люди способны модифицировать свои поступки не только из страха агрессии со стороны сородичей — это отлично умеют и другие млекопитающие, не только приматы. Мы ценим хорошее отношение окружающих — порой даже слишком. Может быть, контроль собственного поведения и был той когнитивной сферой, где у людей начали вырабатываться первоначальные навыки критического мышления. Наконец, благодаря способности соотносить свое поведение с социальными оценками (мнением других и последствиями для репутации), люди способны контролировать поведение и модифицировать свои поступки в соответствии с отвлеченными нормами. Это могут быть принятые в социуме нормы поведения, религиозные представления или внутренняя убежденность — самый мощный из перечисленных мотивов. Между прочим, потребность «не за страх, а за совесть» соотносить свое поведение с внешним авторитетом (от мускулистого вождя до племенных верований) необходима, чтобы люди вообще смогли понять, что такое этический монотеизм.
Конечно, в контроле поведения мы, как и все теплокровные (млекопитающие и птицы), ради экономии энергии настойчиво следуем заведенным ритуалам. Но мы гораздо лучше приспособлены к тому, чтобы осознавать и критически оценивать этот факт. Наше рабство стереотипам далеко не безнадежно, и мы гораздо чаще действуем не-ритуально (если только действуем всей полнотой личности, а не бездумно, как суслики — что тоже бывает нередко). Нестандартные решения — действительно наш козырь в борьбе за выживание. И даже если мы терпим поражение и совершаем глупости, недовольство этим результатом и стыд дают нам шанс найти лучшие пути.
Само собой разумеется, что перечисленное выше — далеко не все удивительные, прекрасные и поразительные особенности человека. Но они именно таковы, что слова «вот, хорошо весьма» имеют реальный смысл. Если бы все этим и ограничилось!
е. …и нищета
Люди — ужасные существа, одни из самых жутких чудовищ, населявших планету за последние 4 млрд лет.
Мы настолько дорожим своими драгоценными интересами, что не только пренебрегаем интересами других, но и вообще не обращаем на них внимания, живем так, «что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле»95. Эгоизм пронизывает всю нашу жизнь: отношения с людьми, даже самыми близкими, отношения с миром, о нуждах и опасностях которого люди не думают… И человеческий эгоизм всегда рождает одно из самых мерзких наших качеств — чудовищную неблагодарность. Даже кошки отвечают на любовь привязанностью, и только мы считаем, что жизнь, мир, люди — все принадлежит нам по праву, и мы можем всем этим распоряжаться. Даже Богу, если мы и удостаиваем Его «верой» в Его существование, мы приносим не благодарение, а бесконечные требования благ и претензии из-за нами же созданных проблем. И если кто-то (Бог в том числе) делает нам что-то доброе, мы мгновенно забываем об этом. Так обезьяна относится к встреченному на пути банановому дереву…
Люди — одни из самых агрессивных и жестоких существ на этой планете. Обычная для обезьян межгрупповая агрессия возрастает в нас многократно, даже обезьяны, как кажется, больше склонны улаживать конфликты, чем воевать. И уж, конечно, обезьяньи войны никогда не приобретают столь тотальный характер, угрожающий гибелью всей планете. Убийства себе подобных (и каннибализм) часто встречаются в природе, и у нас, похоже, нет даже желания ограничивать себя в этом, противостоять этой вполне обезьяньей черте.
И еще, как у наших обезьяноподобных предков, у нас есть чудовищная жажда доминирования, жажда власти. Предоставленные сами себе там, где ослаблено регулирующее влияние социума и отсутствует необходимость вместе работать ради жизни — в школах, тюрьмах или казармах — мы практикуем перемещенную агрессию как единственное средство формирования социальной структуры. И получающаяся структура чудовищна. Даже в семьях, где, казалось бы, только любви и место, мы видим мужское доминирование, которое обосновывается одной лишь силой. А наши так называемые лидеры, которые должны бы заботиться о процветании своих племен, но думают только о своих привилегиях и тщеславии… Слова «кто хочет из вас быть первым, да будет последним» звучат в ушах человечества как глас вопиющего в пустыне. Очевидный, казалось бы, призыв «люби ближнего, как самого себя» выглядит на этом фоне просто высшим пилотажем человечности.
А если что-то человеческое в нас мешает нам разогреть коллективную истерию ненависти, мы готовы на любую ложь, любую чушь, лишь бы представить противника недочеловеком, грязью, недостойной существования. Они, другие — не мы, поэтому их можно и нужно съесть; ровно так поступают встретившиеся в лесу обезьяны соседних кланов. И люди не только не пытаются преодолеть это в себе, но используют все грандиозные ресурсы своего разума, чтобы найти «убедительные» оправдания для ненависти. В результате какую группу людей ни возьми, от крохотного палеолитического племени до псевдосвободной империи — каждая мнит себя «республикой в кольце врагов» и расчеловечивает своих оппонентов.
И мы страшно горды собой. Маленькие достижения своего разума, такого немощного и склонного к ошибкам, мы готовы демонстрировать как величайшие прорывы, обижаясь, если кто-то или что-то обнажает нашу немощь. «Пусть правая рука твоя не знает, что делает левая…» — как будто не про нас сказано. Девять десятых удовольствия делать что-то неплохое в похвалах… За небольшие благодеяния мы сами, будучи вовсе неблагодарными, ожидаем, что облагодетельствованный возместит нам затраты многими годами подобострастия. Так поступают все: люди со своими друзьями, государства со своими подданными…
Может быть, больше всего мы отличаемся от Бога (и походим на обезьян) в неуважении к чужой свободе и индивидуальности. Мы не признаем за другими людьми права быть другими, мы готовы изгнать их. Задуматься о том, что ты сам можешь быть неправ, для нас — достижение из разряда интеллектуальных подвигов. Склонность к черно-белому мышлению, разделению реальности на бинарные категории ведет к тому, что мы не столько не можем, сколько не хотим видеть реальность в ее сложности и многогранности. Относительно адекватное представление о мире легко отказывает нам и обманывает нас, если только реальность имеет дерзость быть сложнее, чем нам хотелось бы.
В нашем общем, коллективном поведении бросается в глаза эффект стадности или эффект толпы, мгновенно сводящий к нулю все наши интеллектуальные преимущества. Точно так же, как обезьяны, мы собираемся в стада, готовые повиноваться любому бесноватому фюреру, лишь бы «насладиться» одинаковостью с соплеменниками. Быть как все — страшно небезобидная вещь не только потому, что Создатель не имеет привычки оперировать толпами. Эффект толпы заставляет ее идти на поводу у самых глупых и агрессивных; фундаментальным свойством стада является его всепоглощающее невежество. И вместо того, чтобы искать истину в личностном предстоянии Богу, мы готовы на все, лишь бы избавиться от этой личностности, растворившись в толпе. Все попытки стадно «причинять» добро на поверку оказываются манипуляциями; единственное, на что толпа пригодна — погром. При этом человеческая способность к состраданию улетучивается; толпа способна только покарать тех, кого вожди назовут виноватыми. И это тоже совершенно обезьянья черта, унаследованная и непреодоленная нами. Отсюда, может быть, и рождается то, что мы называем тоталитарностью…
Мы очень зависимы от ритуальных форм поведения. Когда мы здороваемся при встрече или полусонные варим женам кофе по утрам, в этом нет ничего плохого. Но как мы протестуем, если сталкиваемся с нетривиальными мыслями или когда перед нами возникает необходимость вспомнить смысл привычного ритуала: религиозная история тому пугающий пример. Мы готовы прожить всю жизнь, ни о чем не задумываясь, — и стыдливо называем это консерватизмом, хотя, на самом деле, за этим стоит отказ от человеческого призвания, от личностной когнитивной деятельности.
Такое впечатление, что нам трудно быть людьми — это призвание для нас «на вырост» — что мы все время пытаемся вернуться к обезьяне, сохранив лишь сытость и удобства, которые нам должен обеспечить кто-то другой: Бог, правительство или просто другие люди.
Обличения — увлекательный жанр, и я остановлю это перечисление волевым усилием, а не потому, что получился исчерпывающий список. Одну только важную склонность нужно еще добавить. Приверженность ритуалам вместе с неверным определением причинно-следственных связей приводит у людей к попыткам повлиять на окружающий мир, на людей, на саму жизнь разными магическими средствами. Допустим, природе-то безразличны наши попытки заколдовать ее, вызвать дождь или заставить мамонтов прийти в нужное место в нужное время; в конце концов, если понять связи между явлениями природы правильно, вместо магии может родиться и вполне осмысленная наука — как химия из алхимии. Но закосневая в своих усилиях подчинить мир интересам своего выживания, люди выдумывают себе объекты для поклонения и магического воздействия. И эти объекты мгновенно затмевают для нас реального Бога, а вся наша детсадовская магия превращается в грандиозное кощунство. Кончается это тем, что за свои провалы мы обижаемся на выдуманный и лживый образ Бога и либо становимся такими же злобными и тупыми, как этот нами же выдуманный образ, либо и вовсе предпочитаем уверить себя в том, что Его нет. «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога»96… Даже при наличии здравого религиозного учения (а я верю, что Иисус дал его нам) мы склонны магически относиться к настоящему Богу и пытаться манипулировать Им.
ж. По каплям выдавливать из себя павиана
В человеческой личности, сложившейся в верхнем палеолите, есть прекрасные и ужасные черты. Первые я бы назвал отблесками личности Создателя, вторые — атавизмами, неуместными для тех, кто уже перестал быть обезьянами. В нас есть личность, состоящая из очень развитых механизмов и структур психики. Все они есть и у других животных, но у людей достигают бóльшего развития и, дополняя друг друга, образуют ту максимальную целостную форму личностности, которая отсутствует у животных. В первую очередь эти особенности человеческой личности, возникшие в ходе отбора среди групп человеческих предков, делают нас способными любить и сострадать друг другу, различать добро и зло и выбирать добро. Наша личность дает нам возможность быть вместе, не сливаясь друг с другом и не теряя своей идентичности, в свободе и верности. Одним словом, благодаря этим плодам естественного отбора человеческий род стал способен вместить Невместимого, быть не только похожими на Него (Его образом и подобием), но и местом Его присутствия.
Но для того, чтобы мы могли реализовать этот удивительный замысел, это высокое призвание быть теми, кто «возделывает и хранит» этот мир, нам нужно преодолевать в себе обезьяну, преодолевать многое из того, что мы унаследовали от наших предков. Мы не несем ответственности за то, какими были наши предки; вина не наследуется. Мы несем ответственность за то, чем каждый из нас становится на этой основе. Собственно, примерно так устроен феномен «первородного греха».
Эти атавистические ограничения нашей природы именно унаследованы нами просто потому, что мы — потомки своих предков, потому, что Бог «избрал немощное мира». Но нас определяет не то, что мы унаследовали без нашего участия и ответственности, а то, что мы выбираем. Если мы выбираем быть людьми — ими мы и становимся. Если мы выбираем, осознанно или неосознанно, быть просто умными обезьянами — мы отказываемся от собственной человечности, от самой жизни и от места в мире. Обезьян-то у Бога и без нас полным-полно…
И Бог (как и обещал) не оставил нас наедине с этим выбором.
[95] Ис. 5:8.
[96] Пс 52:2.