Но и это еще не все. Живопись (в случае верхнего палеолита — скорее все же графика) отличается от фотографии; может быть, дело в том, что в первом случае визуальная информация обрабатывается личностью, а не объективом аппарата. И именно личности формируют культуру…
И, конечно, личность осознает саму себя, свое «Я», и вырабатывает, и контролирует свое поведение… Когнитивисты и специалисты в области нейронаук еще обычно обращают внимание на то, что личность бодрствует; что с ней происходит, когда мы спим, выходит за рамки нашего разговора.
Я не ставлю перед собой задачу привести исчерпывающее описание человеческой личности. Для этого существует специальная литература, в которой можно найти немало идей, концепций и определений личности. Но я полагаю достаточным для нашего разговора хотя бы приблизительно почувствовать, о чем идет речь.
Можно сказать, что у людей современного поведения личность «есть» или что мы являемся личностями. Разумно предполагать, что коль скоро верхнепалеолитическая революция привносит археологически доступные артефакты личностного бытия, вроде погребений и наскальной живописи, утверждение о том, что люди — личности, справедливо по меньшей мере уже 35—40 тысяч лет. По крайней мере, в большинстве случаев: свойства личности в разных обстоятельствах и состояниях могут проявляться в разной степени88. Возможно, и даже весьма вероятно, личность появилась не сразу у всех представителей нашего вида и была сформирована в разной степени — это необходимое уточнение. На юге Африки, похоже, верхнепалеолитическая революция началась существенно раньше, чем на севере Африки и в Евразии, чуть ли не на 20 тысяч лет.
Все перечисленные (и не перечисленные) выше свойства личности не дают возможности провести резкую границу между личностным и до-личностным бытием, между людьми современной анатомии и людьми современного поведения, равно как и между людьми и животными. На протяжении тысячелетий мы сначала предполагали наличие такой грани, например, в рассуждениях о том, есть ли у животных душа, а потом искали способы доказать заранее заданное решение. Если рассуждать о душе как о некоей иноприродной субстанции, получается неплохо — только шимпанзе и собаки мешают. В более поздние времена мы были склонны доказывать, что никакой грани нет вообще, и это давало возможность отрицать существование души (а заодно и весь комплекс религиозных представлений).
Когда мы говорим о личности, все становится гораздо труднее. С одной стороны, интуитивно кажется, что грань есть, как есть она между складом запчастей и готовыми машинами. Но это интуитивное представление, с другой стороны, довольно ущербно. Ранние Homo умели прослеживать причинно-следственные связи. Слоны могут рисовать (правда, получается очень авангардно, но все же…). Обезьяны коммуницируют (пусть и плоховато…). Собаки… собаки вообще все понимают и способны к эмпатии. Муравьи умеют отлынивать89 — очень личностное проявление для социального вида. Одним словом, практически всему, что мы сочтем характерным для нашего личностного бытия, найдутся более или менее бледные соответствия, параллели и прообразы у животных. Что ж, мало что из эволюционирующих признаков образует резкие градации; разве что число конечностей (и то не у хордовых, при всем их разнообразии).
Допустимо ли утверждать, что в течение миллионов лет у предков людей была животная психика, приспособленная к обеспечению выживания, но не было даже слабого подобия самосознания, индивидуальных интересов и особенностей или интеллекта? Язык (по крайней мере, выраженная зона Брока и жизненный контекст, делающий язык востребованным) мог появиться задолго до не только людей современного поведения, но и людей современной анатомии; скорее всего, в той или иной форме он и появился. Технологии обработки камня тоже не в верхнем палеолите возникли. И если олдувайская технология еще может считаться совсем примитивной, то ашельские технологии (при всем их консерватизме) уже требовали и знаний, и опыта, и планирования действий. Это не похоже на то, что ни с того ни с сего у существ, не проявлявших никаких признаков личности, она появилась вдруг и у всех.
Возможно объяснить это удивительное событие тем, что всему человечеству разом Создатель «вдохнул душу живую», но это было бы по меньшей мере излишним упрощением при всей заманчивости такого объяснения. Во-первых, насколько можно судить, Создатель не проявляет склонности к тому, чтобы «работать с массами». Во-вторых, предположение, что личность человека формировалась на основе чего-то очень похожего на нее, что было присуще более древним людям (возможно, не только людям современной анатомии), лучше согласуется с фактами. Скорее, появление личности у людей современного поведения напоминает фазовый переход90, или кристаллизацию в перенасыщенном растворе, или, наконец, сложение пазла. В любом случае возникновение верхнепалеолитических проявлений личностности у людей не было ни одномоментым, ни синхронным, ни единообразным — это тоже говорит против гипотезы «вдохновения».
Мы не очень-то способны представить себе существование без личностности; именно поэтому, между прочим, люди издревле склонны наделять личностностью все вокруг, от зверей до ураганов. Поэтому нам трудно себе представить, что творилось в голове у людей современной анатомии до верхнепалеолитической революции, — тем более, как представляли себя более дальние наши родичи, вплоть до обезьян.
Сознание человека, вне зависимости от того, является ли оно личностным или [еще] нет, включает в себя несколько интуитивно понятных компонентов. В первую очередь мозг постоянно формирует репрезентации самого организма, его состояния и текущих жизненных потребностей. Кроме того, благодаря наличию органов чувств и памяти, в мозге создаются репрезентации окружающего мира, объектов и событий в нем. Все это присутствует в мозге в виде образов, нейронных карт, совокупности возбужденных и невозбужденных нейронов и синаптических связей между ними с разной скоростью проведения. Все это является одной из функций мозга у всех млекопитающих, и реализуется эта функция примерно одинаковыми механизмами. Конечно, степень подробности и скорости обработки таких нейронных карт сильно отличаются и зависят, помимо прочего, от размеров мозга — но не только от них.
Точно так же эмоции формируются мозгом человека и животных сходным образом, хотя их разнообразие и влияние на мотивации поведения может быть разным. Целый ряд важных эволюционных приспособлений человека направлен на то, чтобы более точно выражать и распознавать эмоции (вспомним снова о зеркальных нейронах). Между прочим, шимпанзе тоже неплохо справляются с этой задачей…
На протяжении миллионов лет важным направлением отбора среди предков человека был отбор на способность и склонность к эмпатии. Эволюционные преимущества получали те, кто проявлял [наследуемую] способность и склонность к сотрудничеству, к обучаемости, к планированию действий… Все это естественным образом требует хоть какого-то самосознания, «предварительных» форм личности. Добавим еще то, что мы говорили в предыдущих главах о языке.
В ходе расселения, когда люди неоднократно проходили через бутылочные горлышки отбора, менялся среднестатистический «набор» аллелей в популяциях. В результате этого отбора преимущества получали те люди (точнее — популяции людей), у которых были в большей степени сформированы личностные свойства. Заметим еще, что накопление новых аллелей само по себе способно давать кумулятивный эффект. Так или иначе в определенный («нужный») момент все сложилось, и более или менее полноценная личность стала в процессе индивидуального развития формироваться у значительной части популяции, затем — у большинства, и, наконец, у всех. Мы можем описывать этот феномен в терминах популяционной генетики или нейробиологии, математики или социологии; немаловажно, что в соответствии с личностностью менялось также и индивидуальное развитие ментальных процессов… Личность дает своим носителям довольно широкий круг самых разных преимуществ, от скорости развития технологий до социальных отношений, поэтому те популяции, где люди становились людьми в современном смысле слова, быстро заменили/вытеснили собою остальных.
ж. [Само] идентификация
Говоря о возникновении и распространении личности как способа организации психики, интеллекта и всего, что связано с самосознанием, нелишне будет добавить несколько слов о том, что мы сегодня называем самоидентификацией. Дело в том, что в реальной жизни, причем далеко не только у людей современного поведения, встречаются разные варианты этого. Вероятно, наиболее распространенным среди приматов является идентификация себя с группой, своим стадом или племенем. Поскольку это сплошь и рядом встречается в человеческой истории, лучше называть этот тип самоидентификации не стадным, а племенным или групповым. Наблюдения за обезьянами (главным образом, шимпанзе) в природе, как и многочисленные психологические эксперименты на шимпанзе и людях показывают склонность именно к такой самоидентификации. Люди с большой легкостью образуют группы по любым, подчас самым искусственным критериям или даже вовсе без них, когда экспериментаторы просто разделяют испытуемых на две команды случайным образом. Группы в таких экспериментах не обязательно должны формироваться долгим опытом совместной жизни, достаточно, чтобы участникам был понятен хотя бы ее состав — даже не критерии формирования. И как только такая группа приобретает в глазах участников хотя бы минимальную определенность, люди начинают проявлять лояльность к группе, коллективное91 поведение, предпочитают интересы группы и действуют в этих интересах. Более того, в таких экспериментальных группах люди (не все, но многие!) очень быстро, практически моментально, сообразуют свое поведение с тем, как они выглядят в глазах членов своей группы.
Видимо, такое «чувство принадлежности» сильно влияет на наш мозг через нейромодуляторы, в первую очередь — влияющий на взаимоотношения окситоцин и группу веществ, чьим предшественником является продинорфин. Между прочим, одно из характерных отличий генома человека от обезьян — последовательность, регулирующая синтез продинорфина и влияющая на синтез нейропептидов на его основе. По сравнению с обезьянами у нас синтез продинорфина, похоже, происходит интенсивнее. Отбор человеческих вариантов регуляторного участка продинорфинового гена, начавшийся много миллионов лет назад, продолжается и сегодня…
Идентификация себя не столько со своим «Я», сколько с группой, к которой индивид принадлежит (хотя бы только в его собственных глазах), существует у людей даже в большей степени, чем у обезьян. С точки зрения выживания и эволюции это приводит к большей сплоченности и кооперации в группах, а также снижению стресса. Важную роль это играет и в формировании межличностных союзов, не исключая и семейные. Этот феномен действительно повышает приспособленность и выживание небольших популяций, особенно во враждебном окружении. Но у него есть «темный двойник»: как мы уже упоминали, те же нейромодуляторные механизмы ведут к разделению людей по принципу «свой — чужой» и усилению агрессии по отношению к тем, кто идентифицируется как «чужой». В истории мы наблюдаем группы и групповое поведение далеко не только племенного характера, как у предков. Политические группировки, расы, националистическое поведение, социальные слои, религиозные течения, школьные классы, толпа, орущая «Распни, распни Его»… Рациональных оснований здесь чаще всего не требуется, достаточно механизмов групповой самоидентификации, чтобы агрессия к тем, кто не является своим, приняла любые кровавые формы. Дегуманизация «чужих», придумывание объяснений, почему «их» надо уничтожить, лишь следствие. На этом фоне нестройные вопли «это мамонт из нашей долины» выглядят довольно безобидно…
Во-первых, это наглядный пример того, как вещи, бывшие неплохим приспособлением к условиям палеолита (и задолго до него), становятся довольно вредными для современного человечества, тем наследством, для преодоления которого требуются серьезные нравственные усилия. А во-вторых, это наглядный пример того, как постепенно происходит формирование личности, с большим трудом эмансипирующейся от социальной группы в интеллектуальном и нравственном смысле. Быть может, переход от групповой идентификации к настоящему само-стоянию перед Богом происходит только сейчас…
Глава 14
Личность и призвание
Как понятие о личности, так и сам термин, появились довольно поздно; собственно говоря, это было одним из отдаленных побочных результатов тринитарных споров и споров вокруг халкидонского догмата. До относительно недавних времен там, где мы сейчас говорим о личности, люди обычно говорили о «душе». Я беру это слово в кавычки, потому что на данном этапе истории и культуры оно уже не выглядит таким удачным, как четыре или сорок тысяч лет назад. Тем не менее для древнего человека оно значило довольно много. Историческое расследование заняло бы слишком много места, однако понятие «душа» давно стало для нас настолько привычным, что у большинства людей формируется интуитивное представление о его смысле; чаще всего — небезупречное.
Трудно сказать, откуда взялось это понятие у кроманьонцев (людей современного поведения), живших 35—40 тысяч лет назад: судить об этом мы можем только по очень косвенным признакам. Однако мы можем указать по крайней мере на некоторые вопросы, ответом на которые это понятие могло бы быть. В первую очередь речь идет о погребениях, не таких уж уникальных для нашего вида. Мы уже упоминали, что нельзя исключить, что, по крайней мере, некоторые неандертальцы могли иногда погребать умерших; для кроманьонцев погребение довольно быстро становится массовым феноменом. Что такое человек и как соотносятся его тело, которое мы погребаем в позе спящего или в позе эмбриона, с его «я», невидимой частью? И откуда берется тот глубинный протест, который практически всегда связан с фактом смертности самого себя и близких людей?
Как мы уже говорили в предыдущей главе, кроманьонец должен был наблюдать смерть в самых разных, подчас очень жестоких формах постоянно. При низкой продолжительности жизни поколения сменяются часто; при высокой детской смертности в любой группе с этим постоянно сталкиваются практически все взрослые. Современные люди, сплошь и рядом делающие вид, что смерти не существует, на самом деле старательно прячут голову в песок; 40 тысяч лет назад сделать так было невозможно.
Что происходит, когда осознающий себя живым и существующим человек вынужден видеть смерть, в том числе и свою, если спрятаться от нее он не в силах? И еще: как работает «теория ума», которая в нашем мозге строит представление о других по своему подобию, после когнитивного взрыва?
Захоронения дают нам возможность предполагать, что кроманьонцы воспринимали смерть как своеобразный переход из этой жизни куда-то еще. На самом деле, не так важно, куда именно; представление о предках, которые где-то каким-то образом есть, распространено чрезвычайно широко. Пожалуй, не менее широко, чем практики взаимодействия с теми, кто уже «на том свете». Одна из основополагающих функций шаманов — не столько сплясать с бубном что-то вдохновляющее, чтобы мамонт колосился, сколько при помощи странных песнопений (а порой и поедания мухоморов) сопроводить умершего куда подальше, чтобы он не морочил голову оставшимся жить92. С этой же целью, кстати, тела умерших нередко подвергали разным членовредительствам, связывали, затыкали рот камнями, расчленяли и проч.
Что меняется для живого человека, который видит умершим того, кого он знал при жизни?
…Парра помнила старого Фырта много лет, с самого детства. Фырт был на два года старше нее, и ему часто поручали стеречь малышей, когда они играли у входа в пещеру племени даннов. Потом Фырт и все, родившиеся в один год с ним, стали взрослыми и получили свой шрам на лбу и личное копье из тисса. Парра тогда спряталась, сама не зная почему. Всю ночь перед первой охотой новых взрослых Фырт искал ее, но нашел только под утро. «Почему ты тогда пряталась?» — этот вопрос он задавал Парре еще много лет. «Я не знаю, чего я так боялась», — всякий раз честно признавалась Парра.
Так или иначе, она стала его женщиной только на следующий год, холодной весной, когда дожди то и дело сменялись снегом. Из преданий племени Парра знала, что когда-то данны жили далеко к югу от здешних мест, там, где зима была намного короче, а лето суше. Но здесь тоже неплохо и можно прокормиться. Во всяком случае, Фырт всегда приносил еду и ей, и их детям, которых Парра рожала ему одного за другим. Всего шесть, пятеро из которых выжили. Старший, в конце концов, стал вождем, а младший должен был стать взрослым следующей зимой. Только одна девочка, которую Фырт назвал Коо, третья, родившаяся после двух сыновей, погибла той страшной голодной зимой, после которой Парра стала шаманкой.
Фырт не одобрял этого: он тогда даже хотел уйти от нее, но не смог. Парра знала, почему он несколько лун ходил по окрестным холмам и долинам один, появляясь в стойбище даннов лишь на короткие минуты, чтобы принести ей зайца, куропатку или что-нибудь еще. А однажды вечером он вошел в ее шатер, который сам и соорудил из мамонтовых ребер и шкур. «Знаешь, я не смог уйти. Куда мне без тебя?» — сказал тогда Фырт. Парра вывела его из шатра на берег реки, где они молча просидели до самого рассвета.
На рассвете Парра сказала: «Ну, ты же искал меня целый год. Я прождала тебя гораздо меньше. Это из-за Коо». С тех пор прошло восемнадцать зим, и Парра родила еще троих. С годами Фырт все больше слабел, да и Парра сильнее не становилась. Последние годы Фырт почти не уходил из стойбища. Целыми днями он обстукивал камни и скоблил кости: почти все охотники племени были вооружены тем, что делал Фырт. Однажды, после большой охоты, на которой зубр поднял на рога Эмму, сына младшего брата Фырта, Парра всю ночь просидела в шатре Эмму, промывая его раны и обкладывая их жеваным подорожником. Когда под утро она тихо проскользнула в свой дом, стараясь не разбудить Фырта, оказалось, он вовсе не спал — Фырт достал из темного угла шатра удивительной красоты ожерелье из речных раковин и медвежьих когтей и надел ей на шею. «Ожерелье шаманки должно быть другим, без раковин», — сказала тогда Парра. «Мне плевать на шаманку, я делал его для тебя», — ответил Фырт.
И вот теперь Фырт умер. Утром Парра вышла из шатра, чтобы разжечь костер даннов — это всегда было заботой шамана (или шаманки, смотря, кто им был, мужчина или женщина). А когда она вернулась, старик уже не дышал. Парра перевернула его на спину, молча посидела немного, а потом пошла к вождю. Собравшиеся вскоре охотники завернули Фырта в лосиную шкуру и понесли в дальнюю пещеру, где данны оставляли умерших. Парра молча шла за ними. Мужчины внесли Фырта в пещеру и столпились у входа.
[88] См., например, Дамасио А., «Я. Мозг и возникновение сознания», М., Карьера Пресс, 2018.
[89] Долгое время перепончатокрылых (в том числе муравьев) считали образцом генетически предопределенного концлагеря, где все особи лишь частично самостоятельны, все в буквальном смысле самоотверженно «трудятся для общего блага», а муравейник является сверхорганизмом из безликих особей; потом выяснилось, что это не так.
[90] Меня слишком много заставляли «изучать» марксизм, чтобы формулировка «переход количества в качество» была для меня приемлемой.
[91] Не хочется говорить «стадное», хотя это оно и есть.
[92] См., например, Торчинов Е., Религии мира. СПб, Азбука-классика, 2007.