Также важно отметить, что при расселении возникают новые мутации как в ядерной, так и в митохондриальной ДНК, что дает возможность проследить генеалогию и даже пути миграции различных групп людей. Это чрезвычайно увлекательная, но все же сторонняя для нас тема, поэтому я ограничусь сказанным.
Глава 13
Революция за 400 поколений
Около 65—75 тыс. л. н. в людях и их жизни начались довольно резкие и заметные изменения. Извержения вулканов и последующие изменения климата повлекли за собой очередное похолодание, принесшее наступление ледников в Евразии и понижение уровня океана. Численность людей разных видов медленно, но верно нарастала. Кроме этого (и, быть может, важнее этого) то тут, то там появляются проблески новых технологий и культурных практик. Так, в Южной Африке в указанное время, а несколько позже (около 40—45 тыс. л. н.) и за пределами Африки, люди научились делать орудия по целому ряду новых технологий. Вместо обычных для мустьерской культуры отщепов люди стали использовать в качестве заготовок каменные пластины, края которых затем обрабатывались. Каменным пластинам стали придавать форму ножей, множеством мелких ударов притупляя обух (противоположный режущему край пластины); появилось много разных видов скребков; появились наконечники, форма которых позволяла прикреплять их к какому-то основанию, например — деревянному. Некоторые люди начали делать орудия из кости — пока еще не везде и понемногу, но зато из материала, имевшегося в изобилии.
Около 35—45 тыс. л. н. (в разных местах в несколько разное время) у одного из трех видов людей произошла довольно быстрая и почти повсеместная смена культуры, затрагивающая далеко не только технологию обработки камня. Массовой и повсеместной стала обработка кости и рога; кость в это время научились резать, шлифовать и сверлить. Кроме того, появились мелкие инструменты из кости, в частности — рыболовные крючки (и гарпуны) и швейные иглы. И то, и другое знаменовали появление новых явлений — рыболовства и шитой одежды.
Не то чтобы до этого момента люди совсем не использовали водные ресурсы: и неандертальцы, и другие люди довольно активно питались моллюсками, проходя по морским побережьям. На стоянках неандертальцев неподалеку от атлантического побережья Европы обнаруживаются кости крупных морских животных. Едва ли и люди современной анатомии до 45 тыс. л. н. намного отставали от них. Но в обсуждаемую эпоху рыбная ловля (у людей нашего вида) становится широко распространенной, едва ли не повсеместной, в том числе и в пресных водоемах, а гарпуны и крючки, которые делали не только из кости, но и из створок раковин, позволили очень значительно увеличить эффективность добычи рыбы.
а. Революционный темп
В масштабах эволюции человека, занявшей от 6 до 10 миллионов лет, время, за которое совершилась палеолитическая революция, очень мало: доли процента. Можно говорить, что палеолитическая революция произошла удивительно быстро, и это не будет преувеличением; подобные расчеты, показывающие время появления человека как краткий миг в истории нашей планеты, очень распространены. Но если мы воспользуемся человекоразмерным масштабом времени и будем считать в поколениях, то в зависимости от исходных цифр за те 10 тысяч лет, что прошли от 40 до 30 тысяч л. н., уместится время жизни примерно 400 поколений, и это — очень много. Поэтому сказать, что становление человека с современным поведением (в отличие от человека анатомически современного типа) было медленным и постепенным, будет по меньшей мере так же справедливо, как и сказать, что это произошло мгновенно. Все зависит от точки зрения.
Наиболее заметными (именно заметными, не обязательно значимыми) новшествами, характеризующими человека с современным поведением, можно назвать погребения, изобразительную деятельность, новые материалы и более совершенные технологии; все это мы уже упоминали в предыдущей главе. Кроме этого, при желании можно перечислить и другие вещи, быть может, столь же значимые. Это, к примеру, носимые украшения — бусы или перья, ожерелья из когтей или раковин, а заодно и скарификация84. Перечисленное было, надо полагать, не только и не столько проявлением изобразительной деятельности, сколько социальным феноменом.
Нередко к особенностям человека современного поведенческого типа также относят заботу о соплеменниках как важный и, главное, распространенный социальный феномен. Но, как и в случае с погребениями, забота о немощных была и у неандертальцев, и у более ранних людей. У нас нет (пока) информации о том, заботились ли о немощных денисовцы, но нет и убедительных оснований отрицать это; скорее всего, они не слишком отличались в этом от нас и неандертальцев. Если и у неандертальцев, и у сапиенсов встречаются скелеты с залеченными травмами или задолго до смерти выпавшими зубами — что говорит о том, что эти люди, неспособные выживать самостоятельно, получали заботу от соплеменников по многу лет — скорее всего, то же самое было характерно и для денисовцев. И все же после верхнепалеолитической революции именно у сапиенсов такая забота о немощных по-настоящему расцветает. Впрочем, после этого времени никого кроме сапиенсов и не осталось…
Одним словом, особенности нашего вида возникают не на пустом месте, не только у нашего вида и не так резко, как нам порой кажется. И все же в ходе верхнепалеолитической революции что-то очень серьезно меняется в людях; что-то такое, что привело к тому, что все вышеперечисленное стало необходимым и массовым, почти общеобязательным. Что же произошло? Что отличает человека современного поведения от людей анатомически современного типа, неандертальцев и денисовцев?
б. Одежда
Изготовление швейных игл, разумеется, говорит о появлении сшитой одежды, которая сама по себе — целый культурный комплекс. Датировать появление одежды не так-то просто: она очень плохо сохраняется. Тем не менее кое-что все-таки удалось выяснить. Так, М. Стоункинг, исследуя митохондриальную ДНК головных и платяных вшей, определил время появления первых одежд примерно в 70 тыс. л. н85 — впрочем, не факт, что эта одежда была из сшитых лоскутов. Однако появившиеся около 40 тыс. л. н. иглы ни для чего иного предназначены быть не могли. Наличие одежды в северных частях ареала сапиенсов давало им вполне понятные преимущества… Попробуйте побегать без одежды зимой на широте Москвы… Расширение ареала само по себе исключительно мощный стимул таких нововведений. С этим связано, однако, еще несколько любопытных соображений.
Во-первых, востребованность одежды говорит об отсутствии или слабости волосяного покрова. Хотя для вида, возникшего неподалеку от экватора, волосяной покров вовсе не обязателен, а его отсутствие свидетельствует о малой численности накожных паразитов — важный фактор полового отбора, между прочим.
Во-вторых, для большей части нашего ареала соответствующей эпохи одежда, на самом деле, не очень-то и нужна; по крайней мере, с точки зрения жителя Москвы… Может быть, именно поэтому распространение некоторых технологий и практик верхнего палеолита происходит с севера на юг, а не наоборот?
Наконец, в-третьих, современные «примитивные» племена, обитающие главным образом как раз в очень жарком климате, все равно пользуются некоторой одеждой, пусть и далеко не всегда. Группа охотников-мужчин, подкрадывающихся к логову леопарда в Центральной Африке, вполне может обходиться без одежды вообще; но внутри поселений, в «официальной» обстановке и/или в разнополой компании, те же люди скорее всего будут изящно задрапированы пусть самой минималистской, но все же набедренной повязкой, прикрывающей гениталии. Материалом, скорее всего, будет служить не шкура помянутого леопарда (если вы не вождь, конечно), а трава, или листья, или кора, или что-то еще. Нередко к набедренной повязке еще добавляется плащ, но, в отличие от повязки, он не является непременным атрибутом. Плащ, допустим, защитит своего обладателя от тропического дождя, но повязка… Почему и зачем?
Оставляя в стороне совсем уж экзотические версии, надо полагать, что распространение одежды из тех регионов, где она имела совершенно конкретную функциональность, в более теплые края, где проблема защиты от холода не так актуальна — точнее, распространение практики использования одежды должно иметь скорее социальное объяснение. При всем том разговоры о «природной стыдливости» добродушного дикаря, возможно, следует отнести к разряду сказок: идея почти повсеместного ношения одежды, причем именно этого ее вида, чтобы скрыть факт наличия гениталий, выглядит довольно нелепой. Полагаю, это все же обращение в прошлое сегодняшних (или не таких древних) культурных традиций. Каким тогда может быть это «социальное» объяснение, если «факт наличия» скрывать нет смысла (заметим еще, что дети-то все равно в большинстве примитивных культур бегают без штанов)? Мне представляется наиболее простым фактором необходимость (или желательность) снижения уровня сексуального возбуждения или, по крайней мере, его демонстративности. Вообще говоря, в квазимоногамных многосемейных группах это могло способствовать снижению уровня внутригрупповой агрессии. Заодно, как должно было вскоре выясниться, одежду удобно использовать как социальный маркер.
в. Погребения
В верхнем палеолите повсеместно как общекультурный феномен появляются погребения. Конечно, те или иные формы захоронений обнаруживаются и раньше (иногда даже значительно раньше) и связаны по большей части с неандертальцами. Но это все же не вполне преднамеренные захоронения: для них использовали подвернувшиеся под руку пещеры или ямы. Неандертальцы, даже если и делали захоронения (по-видимому — далеко не все и далеко не всегда), не клали в них никаких специальных предметов или орудий. Исследователи нередко характеризуют такие захоронения как «санитарные»; весьма возможно, что здесь часто срабатывают идеологические установки. В зависимости от того, хотят ли авторы «повысить» степень разумности неандертальцев или «принизить» их культуру, они описывают преднамеренность неандертальских погребений с разным пафосом. Быть может, это, в конце концов, не так и важно; иногда неандертальцы по каким-то причинам хоронили мертвецов.
Однако начиная с верхнего палеолита у сапиенсов погребения становятся систематическими, сопровождаются богатым погребальным инвентарем (одеждой, украшениями, орудиями и т. п.) и принимают ритуальный характер. У нас нет достаточной информации, чтобы утверждать, что сапиенсы хоронили всех умерших — возможно, только некоторых. Но это делали практически все сапиенсы.
Погребения сапиенсов эпохи верхнего палеолита чрезвычайно разнообразны. Далеко не всегда для погребения специально рыли яму (а вы попробуйте сделать это в плотном грунте каменным рубилом); часто тела оставляли на поверхности, засыпая камнями или землей, покрывая костями мамонта… Иногда плоскими камнями закрывали только голову умершего. Но часто все-таки рыли могилу. Тела, по одному или сразу несколько, укладывали в самых разных позах: лежа, в позе эмбриона, сидя… Нередко погребали только головы, а от остального тела избавлялись каким-то иным способом, явно проявляя к нему гораздо меньше почтения. Изредка тела перед погребением связывали или подрезали им сухожилия, чтобы дорогой усопший родственничек не вылез в полнолуние… Похоже, такие манипуляции были характерны при погребении шаманов — тоже ведь довольно опасная публика, по крайней мере, в палеолите.
Очень часто, почти систематически, могилы и тела засыпали какими-нибудь минералами, содержащими оксиды железа и имеющими красноватый цвет, вроде красной охры. Принято считать, что это должно было символизировать нечто, связанное с кровью, жизнью вообще и жизнью после смерти в частности… Мне эта гипотеза не кажется особенно убедительной, но и лучшего объяснения я предложить не могу. И как бы ни были бедны эти люди (а они были бедны!), они непременно клали в погребение что-нибудь ценное — орудия, украшения, одежду. В погребениях верхнего палеолита находят довольно много именно нефункциональных вещей, украшений: бусы из просверленных раковин, к примеру. Нередко эти украшения не надеты на тела, а положены сверху. Иногда они крепились к чему-то, напоминающему погребальные пелены или саван. И, конечно, во многих случаях мужских погребений находят разнообразное оружие…
Обычно все эти погребальные детали считаются свидетельствами тех или иных представлений о жизни, смерти и жизни после смерти. Догадка, что в могилу кладут каменные орудия (на которые, между прочим, потрачено очень много труда), скорее всего, потому, что люди считают, что эти орудия могут понадобиться покойнику после смерти — такая догадка, вообще говоря, лежит на поверхности. Отсюда обычно делается вывод о том, что палеолитические сапиенсы думали о посмертной жизни, очень напоминающей, если так можно выразиться, «предсмертную». Смерть в таком случае должна восприниматься как своеобразный переход отсюда туда. Что ж, это и впрямь довольно очевидные вещи.
Заметим, однако, что при всей очевидности такого объяснения оно не единственное возможное. Быть может, все эти предметы считались принадлежностью умершего человека, и их клали в могилу потому, что невозможно было представить умершего без этих вещей, а сами эти вещи — без того, кому они принадлежали. Тем не менее осознанное отношение к жизни и смерти является самым широко распространенным объяснением, если не общепринятым.
Мне представляется важным обратить внимание на несколько других аспектов. Во-первых, весь конгломерат погребальных практик верхнего палеолита подразумевает неприятие смерти как таковой, тем более неприятие ее как необратимого события. Это не такая тривиальная вещь: человек палеолита видел смерть постоянно, ежедневно. Продолжительность жизни людей была не так велика, медицинские навыки были развиты довольно слабо, да и практиковали их большей частью шаманы — у меня лично это не вызвало бы большого доверия… Детская смертность тоже была довольно велика, и инфекционные болезни встречались не редко… Битвы с конкурентами, да и драки внутри племени были часты и нередко заканчивались фатально… Кроме того, палеолитические сапиенсы хоть и употребляли растительной пищи чуть больше, чем неандертальцы, но все же основным источником пропитания была охота. Пещерные медведи… Львы… Одним словом, едва ли сапиенсы относились к смерти живых существ как к чему-то экзотическому.
«Осознанное отношение» к человеческой смерти означает, что люди не считают свою смерть чем-то нормальным и обычным и, наоборот, склонны считать свою жизнь тем, что не должно прекращаться. Выражается это по-разному, в зависимости от культурных особенностей, но всегда за этим есть ощущение того, что смерть — это еще не все. А дальше уж как подскажет полет фантазии.
И фантазии было хоть отбавляй: вспомним погребения, в которых предприняты специальные усилия, чтобы покойник не вернулся обратно мучить и тревожить живых. Между прочим, нечто подобное обнаруживается в погребальных обычаях примитивных народов вплоть до самого недавнего времени. Заметим еще, что едва ли не чаще погребений целого тела встречаются разнообразные практики, в которых от тела отделяется голова и только она, собственно, и погребается. Возможно, это обусловлено довольно абстрактными представлениями о вместилище личности, а быть может, продиктовано вполне прозаическими соображениями, например — нехваткой места.
Еще одна странная особенность верхнепалеолитических погребений заключается в том, что в них уж слишком часто обнаруживаются люди с теми или иными формами наследственных заболеваний или особенностей. На фоне статистической нормы эти особенности должны были быть хорошо заметны. На этом основании иногда делают вывод о том, что это отражает чудовищную практику человеческих жертвоприношений, при которой в жертву приносятся не любые, а чем-то особенные люди… Мне не по душе эта идея, но совсем исключить такую возможность нельзя.
Положение тел в могилах и особенно украшения, которые с ними в могилы кладут, тоже довольно важны. Тела располагали очень по-разному, но в целом создается впечатление, что люди либо пытались имитировать положение спящего, либо (в сидячих захоронениях) каким-то образом присутствующего. Почему и зачем тела украшали, еще интереснее. Ведь для того, чтобы сделать эти украшения, требовалось много усилий. Попробуйте взять раковину моллюска и камнем провертеть в ней дырку — а таких раковин нередко насчитывают сотни на захоронение. Одно дело, если вождь при жизни носил такие бусы — но это очень неудобно при обычной жизни (раковины хрупкие!). Когда же такие украшения специально кладут на тело при погребении — скорее всего, это должно выражать очень человеческое личностное отношение к умершему.
Представления людей, которые стоят за погребальными практиками, обычно называют религиозными, хотя на самом деле это, вероятно, совсем не так (конечно, важно еще понимать, что вообще люди при этом называют религией и религиозностью). Так или иначе, погребальные практики никоим образом не являются попыткой диалога с Богом — или, во всяком случае, не свидетельствуют о таких попытках. Да, конечно, это свидетельство об осознании людьми самих себя и своей жизни и смерти; да, конечно, это свидетельство о том, что осознавая смерть, люди не согласны с тем, что она нормальна и естественна именно для человека. И да, погребальные практики отражают тот факт, что люди определенным образом относятся к смерти других людей. Но они тем не менее не отражают никаких идей о Боге. Напротив, массовое распространение погребальной практики свидетельствует об уровне осознания людьми именно самих себя и друг друга. Исследователи часто делают на основании этих практик вывод о существовании у сапиенсов верхнего палеолита каких-то представлений о «бессмертной душе»; мне этот вывод представляется совершенно безосновательным. И еще погребальные практики часто отражают фантастические картины посмертных странствий людей (а не знакомых позднейшим исследователям «душ»), по совести сказать — картины довольно абсурдные. И еще важно понимать, что действия, которые люди верхнего палеолита предпринимают, чтобы облегчить или затруднить участь умерших в этом странном загробном мире, носят совершенно магический характер. Я, знаете ли, не готов считать магию религией; это прямо противоположные вещи.
г. Искусство
[84] Скарификация или шрамирование — нанесение знаков на кожу путем надрезов; поскольку все сапиенсы обсуждаемой эпохи были, скорее всего, темнокожими, они не применяли татуировок, заменяя их скарификацией.
[85] Цит. по Н. Уэйд, На заре человечества.