Во-вторых, рано или поздно свое неприятие обмана и социальной «халявы» люди обращают на себя самих. Возможно, в силу зеркального характера работы зеркальных нейронов, отражающих действия других в представлениях человека о собственных действиях и их последствиях. Так, надо полагать, возникает такое свойство человека, как способность стыдиться — между прочим, возможно, именно оно отличает нас от животных. Я имею в виду способность стыдиться перед самим собой, а не страх наказания от альфа-полицейского.
Традиционно люди, задумывающиеся о происхождении и основаниях человеческой этики, предполагают, что она появляется в результате откровения от Бога — примерно так, как это описано в Пятикнижии (точнее, в книге Бытия). В крайнем случае, в основе этики предполагают некий неявный «общественный договор», давно вошедший в привычку и подразумеваемый. Договор в явном виде, наподобие уголовного кодекса или кодекса строителя коммунизма, как известно, в качестве основания этики не работает (я пишу эти строки в России и, по крайней мере, здесь это в самом деле так). Но, похоже, дело обстоит не так просто и скучно; первоначальные этические понятия и сама этичность как свойство человека возникли в процессе эволюции на основе более простых аналогов, характерных для древних приматов. В сущности, этичность стала еще одним условием и механизмом выживания нашего вида48. И да, для того, чтобы услышать и попытаться понять Нагорную проповедь (да хотя бы и Десять заповедей), такой опыт этической жизни был совершенно необходим. Существо, начисто лишенное психологических и когнитивных этических приспособлений, скорее всего, вообще не смогло бы воспринять подобное откровение.
д. Без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями — много
Еще одна важнейшая сфера (помимо кооперации в добывании ресурсов), в которой наши предки нуждались в социальном доверии, — сама социальная структура. Перемещенная агрессия и груминг слишком простые механизмы, чтобы их было достаточно. Большую роль в построении и функционировании социальной структуры играли (и продолжают играть уже у нашего вида) социальные союзы.
…когда Ашри постарел (а ему шел тридцать второй год), он уже не прятался с рубилом за тем валуном, возле которого созрел план первой загонной охоты. Теперь это делал его старший сын, Ллорх. А Ашри все чаще оставался на отдаленной возвышенности и следил, чтобы намеченный план выполнялся всеми его соплеменниками. При нем были несколько мальчишек, которых он при необходимости посылал к загонщикам — ведь не станешь на глазах у стада антилоп орать на всю саванну! А мальчишки отлично бегали.
Сегодня, разослав всех мальчишек, Ашри уселся на вершине пригорка и почему-то вспомнил, как сам был мальчишкой. Ну, то есть уже не совсем: в тот год (восемнадцать лет прошло, надо же, сын вырос) Ашри с друзьями Игги и Шорло стали считаться взрослыми. Вождь племени, Гррумп, весивший раза в два больше Ашри, провел рубилом по лбу каждого из них, после чего они стали ходить за добычей наравне с другими мужчинами, а не собирать коренья, как девчонки. И Ашри уже подумывал о том, как он принесет какого-нибудь зайца для Пыы и ее отец отпустит ее с ним в саванну. Для начала надо было осмелиться посмотреть Пыы в глаза и в молчании понять, что она сама об этом думает. Поймешь правильно — беги за зайцем. Не угадаешь — жди.
Ашри видел, как его друг Игги косился на Пыы точно так же, как и он сам. Он буквально кожей чувствовал, что происходило с Игги при этом — и иногда готов был броситься в драку. А потом к ним подходил Шорло и хватал их за загривки — они были гейдельбергскими людьми, так что волосы росли с головы до самых лопаток, было за что ухватиться. Шорло заставлял их посмотреть друг на друга, и все успокаивались.
В тот год, когда Ашри и его друзья стали ходить на охоту, в племени стало восемь взрослых мужчин. А женщин разного возраста осталось одиннадцать, после того как юную Фыыш, на которую поглядывал Шорло, похитили бырры. Шорло порывался бежать за ними, но Гррумп сбил его с ног и остановил. «Если хочешь отомстить быррам — лучше укради у них девчонку. Не нашу», — сказал вождь. Так было заведено издавна: бырры и фырты нападали друг на друга время от времени, уводя девчонок, а иногда и женщин. Обычно это происходило, когда женщины и девчонки собирали в саванне что-нибудь съедобное. Это вызывало ярость, но ни бырры, ни фырты не пытались вернуть похищенных, а в свою очередь похищали других. В тот раз Гррумп решил, что нападать на многочисленных и сильных бырров сейчас опасно: там тоже только что стали взрослыми четверо подростков, и взрослых мужчин стало целых десять. Гррумп на пальцах показал это Шорло, и тот успокоился — ну, или сделал вид.
Несколько дней Шорло ходил мрачный, как туча; каждый день он подкатывался к вождю, с жаром ему что-то втолковывая и показывая рукой на запад, где жили бырры. Не понять его мог только бегемот… Ашри понимал, что происходит с Шорло, и жалел его. В конце концов, вождю все это надоело, и он врезал Шорло прямо в нос. Вместе со своим приятелем Гррумп попытались поколотить Шорло — только попытались, потому что Ашри молниеносно схватил Игги за загривок, и они оба встали перед вождем. В тот момент, когда Гррумп увидел перед собой вместо Шорло двух молодых и сильных парней, Ашри заметил в его глазах страх, чего не бывало никогда. Теперь, сидя на холме в ожидании охоты, Ашри подумал, что кто-то из нынешних его подручных-мальчишек когда-нибудь увидит этот страх в его собственных глазах. И тогда Ашри станет предком.
А в тот раз трое друзей отправились на запад той же ночью, а потом еще и еще. Тихо подкрадываясь с подветренной стороны, они наблюдали за стойбищем бырров. Гррумп, конечно, догадался, что происходит, и попытался остановить друзей. Но у старины Гррумпа было маловато слов, думал теперь предающийся воспоминаниям старый Ашри. В самом деле, главным образом то, что говорил Гррумп, было названиями разных сортов антилопьего помета и звуками, с которыми фырты частенько наступали в него на бегу. Так что Шорло, хоть внутри него все кипело… Нет, фырты не умели делать горшки и кипятить воду, значит, не кипело… Внутри Шорло рвалась наружу ярость — Ашри отлично видел чувства друга — но Шорло сделал вид, что не понял, какое отношение терминология вождя имеет к его проблеме. В результате вождь примерно тем же способом приказал Ашри и Игги сидеть в пещере и делать рубила.
Той ночью Шорло лег спать снаружи пещеры, а за пару часов до рассвета тихо ускользнул на запад. Ашри готов был рассердиться на него, подобно Гррумпу — но подумал, что и ему когда-нибудь понадобится помощь Шорло. Страх в глазах Гррумпа сказал Ашри, что место вождя скоро будет свободно… Чтобы занять его, Ашри не обойтись без друзей. Поэтому он разбудил Игги, и они побежали по следам Шорло.
Когда все трое (Ашри и Игги довольно быстро догнали Шорло) приблизились к стойбищу бырров, уже рассвело. Друзья увидели, как мужчины ушли на охоту, а женщины небольшими группами рассеялись по саванне в поисках еды. Мужчин с ними не осталось — так, по крайней мере, показалось нашим юным фыртам.
Нет, в целом все тогда прошло удачно — вспоминал старый Ашри. При той группе женщин и девчонок, на которую указал им Шорло (когда он успел рассмотреть всех бырров и понять, кто ему нужен?) — при этой группе был один парень не намного моложе Ашри и Игги. Ему и двум старухам здорово наподдали, и они убежали. Осталась одна Баа — тогда Ашри не знал, что это Баа! — и Шорло встал перед нею и посмотрел ей в глаза. Это продолжалось недолго, а потом Баа наклонила голову, Шорло коснулся ее лба рукой, и все они пошли обратно.
Гррумпу очень хотелось броситься на троих друзей, но он посмотрел в глаза Ашри и отступил. Через две луны Гррумп стал предком, и когда Ашри на глазах остальных мужчин уселся на его место у костра, Шорло и Игги подошли и сели по сторонам от него.
А потом, когда Пыы стала женщиной нового вождя, они с Баа очень подружились. Когда Шорло в прошлом году тоже стал предком, Пыы помогала ей с их с Шорло последним младенцем…
Внутригрупповая социальная структура древних людей вовсе не обязана быть строго иерархичной: достаточно вожака и «авторитетной» женщины, называть которую альфа-самкой правильно, но не хочется. Остальные взрослые объединяются в не-иерархичные группы (компании друзей), которые оказывают значительное влияние на принятие и реализацию решений. «Власть» вожака довольно призрачна и неформальна: он неминуемо вынужден оглядываться на такие компании (от того, что мы назовем их «социальными союзами», суть дела не изменится). Собственно, манипулирование такими союзами является основным занятием вожака и у шимпанзе…
Отличие людей от шимпанзе заключаются в первую очередь в том, что у нас такие союзы образуются легче и действуют многообразнее, даже до сего дня. Кроме того, имея возможность говорить прямо, люди все больше перестают считать социальные манипуляции приемлемыми. Тем не менее у людей, как и у шимпанзе, появление того или иного персонажа в роли вожака в большой степени определяется (негласным) решением как раз старшей (альфа-) женщины, компанию которой составляют остальные женщины. Быть может, не так много с тех пор и изменилось… В поздних человеческих сообществах роль женщин также велика — просто до поры до времени они не устраивают по этому поводу фейерверков.
Важность таких межличностных союзов трудно переоценить; в том числе и для них была востребована речь. И поскольку союзы (как и семейные пары) формируются при помощи «психологической модели», работающей благодаря зеркальным нейронам при социальном контакте, а эти нейроны напрямую связаны с речевыми центрами (зоной Брока), анатомически и физиологически это вполне вероятно. Еще раз подчеркнем, что для видов, входящих в нашу генеалогию (как бы она ни была запутана), именно такие социальные отношения были основой формирования общих этических установок. Нарушение последних было прямым путем к остракизму, что для наших предков чаще всего означало смерть. «Выявление и наказание обманщиков и нарушителей норм», как и было сказано А. Марковым.
е. Призрак Хаммурапи
С формированием сетей социального доверия, кроме необходимости развития речи, связана и еще одна любопытная гипотеза, которую мне хотелось бы обсудить. Подчеркну, что мне самому эта гипотеза представляется интересной, хотя и далеко не бесспорной. Итак, почему нужно соблюдать правила племени?
Выше мы говорили, что у людей в определенное время формируется неприятие обмана и нарушения норм. Это важно для выживания: те группы людей, которые не могли или не хотели выявлять и наказывать обманщиков, проигрывали в конкуренции с соседями. Распространение предрасположенности к жульничеству и нахлебничеству губительно для популяции как полмиллиона лет назад, так и сейчас.
Зеркальные нейроны в нашем мозгу в самом деле по мельчайшим движениям взгляда распознают мотивы и намерения других людей. Даже небольшие, даже кажущиеся несоответствия между отдельными компонентами поведения (словами и взглядом, взглядом и движениями тела, контекстом и движениями и т. д.) вызывают (благодаря зеркальным нейронам) антипатию. Она является выражением интуитивного понимания того, что вам врут. Напротив, адекватность получаемых сигналов и декларируемых намерений вызывают симпатию, хотя, конечно, все не так примитивно.
Антипатия к обманщикам и симпатия к тем, кто заслуживает доверия, на практике становится условием выживания, потому что позволяет держать потенциальных нарушителей доверия в узде. Но какими механизмами это могло обеспечиваться? Вождь (или авторитетная тетя с каменной указкой) говорил: «Не принесешь к общему костру газель — не получишь никакой еды»? Или «Не сделаешь три чоппера — останешься голодным»? Страх наказания — неплохой модулятор поведения, но не такой эффективный, как нам кажется. История человеческого рода показывает, что в критических обстоятельствах он мало кого останавливает…
Возможно, для обеспечения надежности функционирования социальных этических норм могла пригодиться идея «потусторонних сил», следящих за этическим поведением (еще раз подчеркну, мне самому эта идея не кажется особенно убедительной).
…юмби уходили на север год за годом, поколение за поколением. Они уже забыли оставшихся в окрестностях Турканы фыртов и бырров, помнили только жару и вкус антилопы. И когда очередной вождь становился предком, они говорили о нем: «Он вернулся назад».
В тот день, когда мы с вами, читатель, застали юмби, их стойбище располагалось на узком перешейке между большим океаном с востока и большим соленым озером с запада (в наше время там располагается Баб-эль-Мандебский пролив). Стойбище, конечно, громко сказано: на самом деле, это была ровная площадка в сотне шагов от берега. На востоке от нее, изгибаясь широкой дугой, располагался пляж, а на севере начинались бескрайние степи будущей Аравии, тогда еще не превратившейся в пустыню. На западе, почти у горизонта, плескались теплые соленые воды будущего Красного моря; моллюски там были гораздо вкуснее тех, что юмби собирали на берегу океана, но в океане отливы и приливы были гораздо сильнее, и можно было собрать больше. А на юге, откуда юмби и пришли в эту местность, лежали саванны, полные опасности. Юмби постарше с ужасом вспоминали рассказы стариков, которых они застали, о сильных и воинственных племенах, встречавшихся им на пути. На их фоне даже бырры казались миролюбивыми…
Поначалу юмби двигались медленно, отчаянно отбиваясь от жителей тех мест, где они проходили. Но чем дальше на север, тем реже встречались люди и тем свободнее чувствовали себя юмби. За последние пятнадцать лет они продвинулись на сто с лишним километров и вышли, неожиданно для себя, к берегу океана. Вел их тогда старый Кракк, ставший вождем еще на прошлом постоянном стойбище. Перебираясь каждый год километров на десять к северу, юмби ощущали, как становилось прохладнее. Кракк терпеть не мог жару, может быть поэтому и вел свое племя на север. А еще Кракк терпеть не мог Тыгга и его потомков. Впрочем, не один Кракк…
Тыгг и в самом деле был тем еще проходимцем. Не раз он прибегал к племени и яростной мешаниной слов и жестов зазывал всех погнаться за проходившим мимо стадом то мамонтов, то каких-то нелепых полосатых лошадей. Руками он показывал, как велики мамонты, говорил о том, как они близко, а ноги его приплясывали, как будто ему срочно нужно в кустики. Кракк всегда боялся, что Тыгг сагитирует племя уйти на охоту, а сам сожрет все запасы. Однажды Кракк сказал Тыггу об этом, но тот только ухмыльнулся: «Где ты тут видишь запасы?» Возразить было нечего: племя и в самом деле жило впроголодь. А когда племя, за исключением детей, собиралось идти за мамонтами, Тыгг «вдруг» ударялся о камень, падал, выл и — оставался дома охранять детей. Поначалу Кракк, только недавно возглавивший племя, верил ему и уделял часть добычи — если вообще доставалась какая-то добыча. После пятого обмана Кракк не перестал давать Тыггу пищу — его женщина и дети не виноваты в том, что Тыгг таков. Но доля становилась все меньше, и все чаще Кракк, уверенный в своей правоте, поколачивал Тыгга.
Когда юмби достигли океана, с едой стало полегче. Конечно, ничто не сравнится с антилопами, которых охотники юмби добывали в степи на севере. Антилопы особенно хороши, если пару часов подержать их в океане. Но ежедневно добываемые моллюски тоже украшали жизнь, буквально спасая племя в дни, когда охота была неудачной. Кракк в это время перестал верить призывам Тыгга и, отправляясь с мужчинами на охоту, поручал ему делать рубила, собирать моллюсков или разбросанные по берегу куски древесины для костра. И всякий раз Тыгг приходил с пятью-шестью устрицами или двумя тоненькими веточками, а его рубила потом приходилось доделывать кому-нибудь из мужчин, а то и женщин, если у них хватало силы.
С тех пор, как последнее встреченное юмби враждебное племя осталось далеко позади, они вспоминали родину все реже и реже, а сами воспоминания все меньше включали в себя голод и страх — только тепло, сочную редьку (здесь ее не водилось) и газелей. «А кто такие газели?» — спрашивал у Кракка его сын. «Это такие маленькие желтые антилопы, с тебя ростом и очень вкусные, — отвечал Кракк. — А может, синие, как океан. И мягкие, как устрица».
[48] См., в частности, Де Вааль Ф., Истоки морали. М., Альпина нон-фикшн, 2020, а также Пинкер С., Чистый лист. М., Альпина нон-фикшн, 2018 и Пинкер С., Как работает мозг. М., Кучково поле, 2017.