– Ближе! И приседай чуть-чуть. Села до пола… Тихо! Вот так. Теперь снимай левую лямку. Вот. Держись за правую и тяни. Перехватывай, перехватывай! Вот так.
Аккуратно опустив рюкзак, Настя подняла глаза на Синушина и вдруг улыбнулась.
– Пойдем?
Гид распихал бутылки по рюкзакам, отрегулировал всем лямки и махнул рукой в сторону дороги, показывая направление.
– Наслаждайтесь открытой местностью. Сегодня лес будет густой, до завтра солнца не увидим.
Синушину было жарко. Он то и дело проверял длину лямок, нервно поправлял зажеванные ремнями шорты и уже сто раз подумал о том, почему он здесь. Жара, общее неудобство и почти спортивный темп не позволяли ему всецело наслаждаться летним днем, скорее напротив – заставляли желать скорейшего отправления в день насколько возможно пасмурный, даже осенний. Максимально, по крайней мере, исключающий нависший над головой палящий диск.
Сколько Синушин себя помнил, он мечтал пойти в поход. Это совсем не означало того, что Синушин с детства хотел стать туристом, просто он помнил себя отчетливо где-то с середины жизни.
Синушин родился в 1973 году в стране, которая верила в технический прогресс, пионерский распорядок дня и победу великого социализма.
Его молодые родители, которых однажды свел темный угол за сваленными у совхозного клуба поленьями, долго не размышляли над новостью о неожиданном появлении младенца: особенно они ему не радовались, но и не грустили ни капли. У них вообще не было привычки как-то оценивать происходящее, они просто позволяли жизни течь сквозь себя и безропотно принимали каждый поворот ее движения. От маленького Пети спешно поженившиеся Синушины тоже никогда ничего не хотели, они просто позволяли ему расти: царапать коленки, выбивать молочные зубы и падать с деревьев, словом, допускали все обычные детские дела, которые произошли бы так или иначе вне зависимости от их решения.
Вообще, родители занимаются ребенком в трех случаях: если это обычная семья, каждый в которой понимает, что неслучайно оказался в этом любопытном обществе; если кому-то из них нечего делать; если общественность давит примером. Синушины оказались втроем практически случайно, работы у них, переехавших в город по лимиту большого промышленного завода, было до конца следующей пятилетки, а общественность примером не давила – по соседству жили такие же бывшие колхозники, и такие же дети колхозников болтались по двору рабочего общежития между серым бетонным забором и залитой для катания горкой, и все было у всех одинаково.
Одинаковое пугало Петю своей незаметностью. Если бы кто-то сказал ему, что вместо Бога, которого вроде как и не существовало, над миром нависает голова ученого, то он побоялся бы, что этому ученому может что-нибудь понадобиться: например, расчистить немного места для своих экспериментов. В этом случае их типовой хрущевский дом снесли бы, конечно, как часть ничем не примечательной серой массы, простирающейся на несколько километров вправо и влево, а оставили бы, может, только Дом колхозника, и потому все детство Синушин старался играть ближе к нему – этот Дом, казалось, не тронут никогда, и Петя старался быть причастен. Иногда, когда никого не было рядом, он упирался руками в выбоины его колонн и воображал, что если небесный ученый заявится прямо сейчас, то его, Петю, героя, держащего такой важный дом в одиночку, заметят и заберут, наверное, в какие-то важные места, где все носят белые халаты, обмахиваются широкими тетрадями и без конца поправляют квадратные очки с толстыми стеклами.
Единственное желание, которое отчетливо формулировалось Синушиными, – чтобы их сын что-нибудь делал. Они так и говорили:
– Петя, в этой жизни нужно что-нибудь делать.
Бывало, отец подзывал его к себе, усаживал рядом и назидательно изрекал:
– Петечка, у нас такая жизнь, что нужно что-нибудь в ней делать, а то все.
Иногда мама, впечатленная разговорами на работе, повторяла за кем-то:
– Петр, важнее всего для человека – найти свое дело.
А затем устало добавляла, выковыривая из-под ногтей мазутную черноту:
– В любом случае, что-то делать надо.
И было много всяких разных вариаций этой фразы, которая видоизменялась с течением времени и ввиду обстоятельств, но оставалась, по сути, одинаковой: «Было бы здорово, если бы тебя наконец-то прибило к какой-то работе, и ты занялся бы ей, и перестал бы конопатить нам мозги».
Так что Петя мог хотеть чего угодно, но делал что положено. После восьми классов школы он окончил ПТУ по одной из машинисто-конвейерских специальностей и устроился на завод. Родителей это устроило вполне (впрочем, их устроило бы что угодно), они к тому моменту уже получили шесть соток за городом, Петя съехал, и на этом их общение, вопреки плакатам про счастливые ячейки советского общества, практически иссякло.
Рабочая бытность Синушина развивалась по обычному пролетарскому пути: ежедневно он по кирпичику строил светлое будущее для миллионов сограждан. Все закончилось поздней весной 2003-го.
Процессы, начавшиеся за территорией завода в конце 1991 года, более десяти лет медленно влияли на жизнь его работников. Сначала завод разделили на самостоятельные государственные предприятия. На деле это выражалось в том, что закрыли несколько цехов. Синушина не тронули, и он продолжал переворачивать листы вплоть до кризиса 1998-го, который запомнился ему частыми поездками за картошкой на родительский огород, разбавленным, почти прозрачным молоком из бидона и преобразованием завода в акционерное общество открытого типа. Последнее было, конечно, совсем непонятно, но фактически означало, что листы теперь переворачивает один Синушин, а директором завода становится почему-то его бывший бригадир.
Через несколько лет пришел новый директор. Он приказал остановить печи и выключить станки, потом привел каких-то людей на тягачах, потом все куда-то увезли, и сам директор тоже уехал, оставив после себя группку по-деловому одетых людей, которые составили алфавитный список работников и вызывали их к себе по одному.
Таким образом, последний гвоздь с территории завода вынесли уже упомянутой поздней, холодной весной 2003-го.
В ожидании своей очереди Синушин должен был каждый день приезжать на работу, на которой без переворачивания листов было невообразимо скучно, и потому ему приходилось развлекать себя самостоятельно.
Две тысячи третья весна вступила в свои права: потеплело, и объемные реки талой воды хлынули прочь с плоских крыш завода. Толкаясь, они собирались у воронок водостока, стремительно падали вдоль него, а затем шумно растекались по бугристому асфальту. Часть воды, радостно бликуя на солнце, утекала в решетку; часть застаивалась в глубоких лужах, переливаясь радужными разводами. Синушин оглядывался, проверяя, что вокруг никого нет, растопыривал пальцы, и со звуком «сшшш» вел вытянутой рукой за каким-нибудь мусором, плывущим по поверхности лужи. Любой, кто увидел бы его тогда, немедленно понял бы, что Синушин управляет водным потоком. По счастью, его никто не видел.
Синушина оставили. Закрытый завод нужно было кому-то сторожить, и позвали его, и он пошел, а почему бы и нет. Это было какое-то занятие, за которое платили какие-то деньги, и Синушину это вполне подходило. Он никогда не видел «новых горизонтов», о которых все говорили, не замечал никаких «возможностей нового рынка», которыми многие пользовались, и не стыл ни с кем на «сквозняке свободы». По примеру своих родителей он не думал, а просто жил, потому что думать был не приучен.
Синушины, которые были правы мало в чем (потому что попросту ничего никогда не заявляли – не было у них такой привычки), совершенно справедливо считали, что в жизни надо что-то делать. И нельзя сказать наверняка, как это в итоге получилось, но дело для Синушина нашлось.
Дело в том, что до технического этажа, прямо за входом в цех № 6, располагалась заводская библиотека. Синушин открыл ее дверь в один из обходов, просто от нечего делать – вся недостача по сну была закрыта, водные потоки испарились на летнем солнце, а муравьи проложили альтернативный и очень неудобный Синушину маршрут вдоль помойки. Рассматривая с порога длинные стеллажи, он подумал, что, пожалуй, почитать было бы неплохо. Он зашел, остановился в пыльном луче пробивающего сквозь грязные стекла солнца, коротко оглянулся и пошел прямо к торчащей из стеллажа бумажке с выведенными по трафарету чернильно-красными буквами «ТЕХНИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА». Синушин рассудил, что когда завод снова откроют, все будут проходить какую-нибудь проверку, и если он сможет ответить на все вопросы для старшего смены, то его, конечно, сразу же поставят на эту должность.