Журнал «Юность» №01/2020: читать начало книги онлайн

– Я знала одного мужика, лет в двенадцать. Нас тогда повезли в летний лагерь, всем домом. Отдельным отрядом, конечно.

Синушин не понял, к чему это, и взглянул на Настю, которая не смотрела никуда, вперившись в ничем не примечательное место у костра, и говорила в воздух, словно бы не заботясь о том, слушает ли ее вообще хоть кто-нибудь.

– Там деревня была, за рекой. То есть вот лагерь, за ним река, за рекой забор метрах в пяти, за забором – лес. А через три километра леса деревня. Он оттуда, видно, и пришел. – Настя немного поежилась и продолжила: – Это я сейчас уже понимаю, что по мне сразу было понятно, кто мы. И по мне… Знал он, что никто, если что.

Гид тихо встал и повесил на проволоку между рогатинами котелок с водой. Отмахнувшись от очередного комара, Настя продолжила скороговоркой:

– У реки был дворничий сарай, мы с ним туда ходили. Он обещал, что заберет меня к себе, в свой большой дом с широкими этими… пристроями, и резными воротами, как во дворце, и еще говорил, что машина у него есть, и магнитофон, и целый ящик кассет. Мне – тогда – представляете? Знал он, конечно, что думать тут нечего, но все повторял – подумай, подумай. Я все боялась, что кто-то нас увидит. Он ведь сказал, что если что – обоих в тюрьму посадят, до конца жизни. Но никто не увидел, ничего и никогда. А однажды, прямо перед концом смены, он не пришел, и я все поняла. Ну, постояла немного у ангара да пошла по мосту обратно, в лагерь. На мосту были курицы, наверное, деревенские, а я тогда их вообще в первый раз в жизни увидела, и потому остановилась. Они почти сразу убежали, а я осталась стоять. Помню, смотрю вниз на воду, а волны вверх бегут – и ощущение, как будто я вдоль воды лечу. Видно, долго это продолжалось, потому что уже стемнело и меня искать начали: за мостом сразу вожатая налетела и начала кричать, что у меня юбка мятая, и что нельзя с нами, как с нормальными, и так далее. Лупила меня и все повторяла: ты же девочка, ты же девочка. А может, и не повторяла, может, один раз сказала, а я просто так запомнила…

Синушин сидел, разглядывая свои ботинки. Гид вел себя спокойно, будто не обращая внимания на Настю, сомнамбулой качающуюся из стороны в сторону над костром, но паузу заполнить тоже не спешил.

– Вечером, в день нашего отъезда, его с домашней девочкой поймали. Там же, у ангара. Он ведь даже не думал, что я туда приду, – мы утром должны были уехать, да автобус сломался. Я специально и не шла, такого не помню – просто, ну, как-то там оказалась. Вожатые его за руки крепко держали, а напротив стоял Федор Алексеевич, наш дворник, и кричал на него, плакал, метлой махал, а тому уроду все было как слону дробина. За дворником девочка эта стояла, с петушком. Стояла и улыбалась. У дворника, когда он кричал, голос иногда как женский становился – тоненький такой. Он только сорвется на визг, она улыбается. Совсем, видно, ничего не понимала. Маленькая была, младше меня.

Настя подняла глаза на Гида и перестала качаться.

– Он ей конфету купил.

– Конечно, – спокойно ответил он, – такие всегда знают, кому конфету, а кому обещания.

Настя медленно моргнула и растерла глаза кулаками:

– Ладно. Вы, главное, не заморачивайтесь особо. Я вот уже да-а… – Она широко зевнула на полуслове. – Давно не заморачиваюсь.

Настя отошла, расстегнула вход в свое временное жилище и скрылась в тамбуре. Спустя несколько секунд она погасила свет.

– Ты ведь сразу понял, – прервал молчание Синушин, кивая в сторону черно-зеленой палатки, едва различимой на фоне темного леса.

– Потому что заметно, – сказал Гид, наливая кипяток в чашку.

Синушин вздернул брови.

– И как же?

Гид промолчал. Он насыпал из пакета сахар и медленно отпил чай.

Он мог бы сказать Синушину, что каждый день ему снится один и тот же сон, как его взяли за шиворот и кинули в грузовик. В кузове – узкая скамейка и стены в налете холода, который он чувствует, как настоящий, каждую ночь, когда пытается не упасть на скользком полу грузовика, – как день ото дня хватается за какой-то выступ и пристает к железу кожей. Мог бы рассказать, как запрыгивает один из них, в грязном сером тюрбане, как толкает к скамейке, как прищелкивает правое запястье к трубе над потолком, как с сильным акцентом приказывает садиться, хотя сесть невозможно, потому что слишком высоко прицепили, и про то, как он висит в сантиметре над сиденьем и едет на полусогнутых, молясь, чтобы они не заметили. А им, вообще-то, все равно, им просто хочется вернуться и продолжить спать, они широко зевают.

Потом грузовик останавливается, двери открываются. Его отцепляют, толкают к выходу, и он прыгает на землю. В его сне всегда поздняя осень, и земля потому такая твердая, что даже колеса тяжелых афганских грузовиков вспахивают ее неглубоко. Они говорят снять и аккуратно положить ватник на край кузова, потом толкают в спину чем-то острым. Они каждый раз попадают по нерву, под лопатку. Он каждый раз дергается. Они каждый раз смеются.

И вот он идет по сухой земле, и ветер дует в затылок, и снег вокруг немного кружится, и ему почему-то совсем не холодно. Где-то ближе к концу он замечает следы крупного животного, замечает их, пока шагает от грузовика вон туда, куда сказали.

Потом они свистят, говорят стоять и поворачиваться. Их трое, он один. Они что-то кричат, какие-то основания, обоснования – они метрах в тридцати, он их очень плохо слышит. Речь каждый раз обрывается на полуслове.

Потом приклад упирают в плечо.

Потом стреляют.

Все.

Во всем этом была одна тревожащая странность. Хотя предельно понятно, что этот морок, ежедневный сон, по очевидным причинам не мог происходить никогда, Алексей знал, что он все-таки происходил, и происходил по-настоящему. Точнее, так – разумеется, по-настоящему. Он и знал, и в то же время будто и не знал, и потому-то ничего и не стал объяснять Синушину про эту девочку, про то, почему по ней видно, что она тоже в такое утро заметила бы на земле следы животного.

– Вот так.

С этими словами Гид поднялся с бревна и скрылся в темноте, не освещаемой светом костра. Спустя какое-то время Синушин услышал визг молнии со стороны его палатки, поставленной в широкой низине неподалеку. Дрожащими руками он поднял с земли палку и резким движением вонзил ее в самую середину костра.

Синушин их не боялся и не осуждал, дело было не в этом – но почему такие люди занимаются походами? Синушин страдал от того, что все пошло не так. Он понимал в то же время, что неудобство было ерундовое, исключительно номинальное – мало ли кто мог попасться в попутчики, и даже более неудобные и странные люди, да сколько угодно. И Синушин перестал бы расстраиваться, если бы просто обдумал все это, но дело в том, что думать он не желал, он просто устал и хотел себя пожалеть – потому что жалеть себя он вообще-то любил, да и просто себя – тоже.

В тот вечер, когда Синушин задохнулся воздухом на остановке у завода, сознание вернулось к нему на металлическом холоде каталки, рядом с которой беседовали медсестры приемного отделения. Они никак не могли договориться, нужно ли везти больного в пульмонологию, и если везти – то зачем, и что теперь, нужно со всеми делиться, что ли, ты меня знаешь, я ведь не для себя, Марин, мы ведь не украли ничего, мы только предложим, а там уже он сам, да-да, нет-нет.