Журнал «Парус» №87, 2021 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Большая красно-пестрая корова по кличке Красотка выплывает из ворот на лужайку как корабль, но пьет неохотно. Не запахивая ворот, Аника гонит корову и теленка по-за огородами. Коровы еще не сбились в стадо, а каждая пасется сразу за своим огородцем, и Аника тоже, как только завидел Горынчихину черную, хорошенько настегивает свою, пустив едва ли не в галоп, и, посчитав, что втроем они теперь образуют стадо, вертается обратно, лупя хворостиной по голенищам сапог, как заправский пастух. Поле какое-то странное: трава на нем все лето короткая как щетина, не длиннее, как на поле для гольфа, ну, и как на такой наедаться, как на высокие надои рассчитывать? — но деревенское стадо почему-то почти всегда паслось на этой скудости, а в лес или на речку уходило редко.

Распахнув ворота еще шире, чтобы осветить внутренность, и подперев их, Аника снова лезет во двор, за вилами. Навозные вилы такие грубые, тяжелые, ребристые на ощупь, все в засохшем дерьме, что противно в руки брать, но Аника понимает, что наказы надо исполнять. Редкие коровьи ляпухи он скоренько спихивает в навозную кучу, вытаскивает все объеди из коровьей кормушки и тщательно растряхивает, но бревенчатый настил все равно остается мокрым и скользким. Окошко из огородца в апартаменты Красотки крохотное, грязное и заслонено лопухом, так что свет внутрь еле проникает. Самое неприятное в этой работе даже не навоз убирать, а потом в заляпанных сапогах в избу вернуться; хорошей лужи поблизости нет, а об травку сапоги очищаются плохо.

Аника не закрывает ворота, понимая, что еще кормить поросенка и кур, еще заниматься овцами и хорошее освещение потребуется, а поднимается по боковой лесенке на сеновал. Сколько себя помнил, он эту дыру, в которую спускали сено корове, никогда не мог сразу отыскать — так она была скрыта и завалена грудами сена. Коров уже давно пасли, а сена оставалось еще ого-го сколько — половина сарая; и куда его беречь, если скоро опять сенокос? Аника, проплутав пару минут в лабиринте сеновала и плохо ориентируясь на местности, сам едва не проваливается в эту дыру, пока натеребил и свалил вниз несколько охапок.

— Хоть всю ночь сопи, — изрек он и через верхний мост вернулся в избу. «Сопи» означало «ешь», «трескай», «уплетай с жадностью», а вовсе не «дыши с присвистом». Аника и в школьной тетради подчас лепил диалектные слова, которые учительница непременно подчеркивала как образчик невежества. Мать целиком изъяснялась на диалекте, отец, окончив целых семь классов, употреблял их реже.

У поросенка Борьки и у овец за загородкой был отдельный хлев с плотной и крепкой дверью, идти туда следовало как раз через коровьи апартаменты. Зимой Аника всякий раз боялся, что корова, того и гляди, подденет его на рога. Но сейчас, при распахнутых воротах, дело пойдет легче. Поросенок, еще когда Аника только выгонял корову, уже визжал и бесновался у себя в хлеву, а с ним и овцы, — видать, сильно проголодался. Аника садится на табуретку на кухне и придвигает ведро. Для этого обжоры приходилось еще и готовить пойло, если родители с утра не успевали, — резать турнепс, крошить хлеб, картошку и вливать бутыль простокваши. Нет, сметану с нее, конечно, снимали, и простоквашу, которая сейчас загорала в печи, перерабатывали в творог, — но два-три литра молочных продуктов этому нетерпеливому, беспокойному обормоту всегда уходило. Аника режет сизо-зеленый турнепс непомерными ломтями, мнет картошку, вливает в ведро простоквашу и воду и, запуская голую детскую руку по локоть, перемешивает пойло. Борьке и гулять-то, бедному, не дают, чтобы жир набирал, но сегодня эту сволочь, а с ним и овец, придется выпускать на волю. Хрюкало вечно голодное!

Аника надевает холщовую рукавицу на правую руку, чтобы ведерная дужка не слишком резала ладонь, и, скривившись, как хромая скотница Лизка, с полным ведром снова спускается на скотный двор. Поросенок за дверью беспокойно хрюкает. Главное, не дать ему, гаду, выскочить из хлева и сбить себя с ног. Окошко в хлеву побольше, чем у коровы, но свету тоже хватает на то лишь, чтобы корыто различить и мимо него не вылить. Борька визжит, как бензопила, и со всего маху ударяет Анику рылом в бедро.

— Борька! Борька, стервец, я же пролью! Куда ты, сволочь, корыто запихал?

Корыто оказалось под самой овечьей загородкой и кверху дном. Все это время поросенок норовил выбить ведро из рук, пока Аника, разозлясь, не засветил ему пенделя в бок. Благодаря этому маневру удалось правильно поставить корыто и вылить в него пойло.

— Сопи, гад! Через пять минут приду, выпущу тебя и подружек твоих.

Аника плотно закрывает хлев и по лесенке возвращается домой. Поросенок так сопит, чавкает и дергается, что аж на верхнем мосту слыхать. Овцы из-за него тоже беспокойны.

В печи уже почти прогорело, картошка сварилась, паренца упрела, простокваша свернулась, суп готов. С ухватом Аника управляется ловко, выставляя ближе к устью печи все чугунки, кроме паренцы. Паренца — это пареные морковь и репа, в их готовности он не уверен, а не проваренные овощи потом не истолчешь. Сладкую репу с подсолнечным маслом, зеленым луком и солью Аника обожает, но морковь довольно противная на вкус, особенно если долго прела и набухла водой. В деревенской лавке ровно ничего нет, даже селедки и масла, а то стали бы они так скудно питаться, когда двое в семье работают. Хорошо, что Красотка — удойная корова и сало еще есть с прошлого года, а то бы труба.

В доме есть еще один «изживленец» (иждивенец), кроме Аники, — это рыжеватый спокойный и молчаливый кот Васька. Сейчас он лежит, свернувшись клубком на родительской кровати, на темно-синем, в узорах, покрывале и спит. Хлопот с ним меньше, чем с другими животными, — нальешь в черепеню молока и добавишь из супа косточку с остатками мяса, — он спокойно поест и тотчас сядет на порог у двери — просится гулять. И на весь день. Сказывали, что его видели даже на другом конце деревни, а она не маленькая, шестьдесят дворов. Васька редкостный молчун и на ласку тоже неотзывчив.

Наведя порядок в печи, Аника снова отправляется на двор и на этот раз дверь в хлев распахивает настежь. Борька уже все съел, но много и вырыл за борт. Вид у него зачастую озорной и отважный, живет он с энтузиазмом, но сейчас не понимает, зачем ему отворили дверь. Глаза у него чуть ли не голубые, ресницы редкие и белесые, а рыло блестит. Аникин дружок Валерка называет свиней «чудь белоглазая, финно-угорское племя», — начитался учебника по истории, но Борька, и правда, немного смахивает на финна: белобрысый.

— Насопся? А теперь вали отсюда, гад! На деревню убежишь — все равно найду и назад приведу.

Поросенок, не дожидаясь тумака, прыгает через высокий порожек и мимо навозной кучи в проем ворот стремглав вылетает на лужайку. Доволен донельзя и, кажется, прямиком чешет в лес, который от избы в тридцати шагах.

— И вы тоже валите отсюда, пока не наподдавал, — говорит Аника, открывая жердяную загородку к овцам. Овец пять штук, они существа пугливые и упрашивать себя не заставили — гурьбой ломанулись мимо хозяина, но побежали не за поросенком, а сразу налево на заук и оттуда на деревенскую улицу. Станут опять грызть недостроенный сруб у Елькиной избы.

У Аники «чувство глубокого удовлетворения», как часто говорят по радио, он все задания выполнил и все домашние уроки сделал, можно и отдохнуть, но тут же вспоминает про кур. С ними-то вроде проще всего бы, а они сидят взаперти до сих пор. Вдоль скотного двора птичнику отведено узкое пространство меж внешней стеной и хлевом, где сидит Борька. Там им оборудован насест, кормушки и жердочки, но места так мало, а зимой такие бывают холода, что можно поморозить гребень. Если сильно холодно, закуток курам отводят прямо в избе, в прихожей под лавками. Насыпешь им туда пшенки — только стукоток стоит, так клюют.

— Опять про вас забыл. — Аника отодвигает ставню в куриной избушке, и первым из окошка показывается большой медно-красный петух; едва пролезает, такой толстый. Он немедленно спрыгивает наземь и начинает охорашиваться. Но сегодня отчего-то не кукарекает, — обычно он еще и кукарекает после этой процедуры. Следом за ним в строгой очередности через окошко выходят куры, и Аника считает: — Одиннадцать! Все правильно! Сейчас решето принесу с крупой, не расходитесь…

Он возвращается в дом уже по домашней лестнице, которая ведет на верхний мост (избы на Севере часто как бы полутора-этажные, чтобы хоть жилые помещения не очень-то соприкасались с промерзлой землей). Он спешит, он суетится, потому что осточертело, потому что он еще маленький, чтобы его так заваливать работой, потому что еще дрова колоть и за водой идти. Но куры свою порцию еды получают — Аника высыпает всю пшенку из решета ровной желтой струйкой в старый желоб, приспособленный под кормушку курам. Те выстраиваются, как солдаты в казарменной столовой, и начинается дробный стукоток.

Аника снова в избе, идет в горницу и, встав на стул, включает радио на полную мощь. «Беднейшие слои населения Соединенных Штатов Америки единым фронтом вышли на протесты против грабительской внутренней политики капитализма. Нескончаемый поток демонстрантов льется по Манхеттену и Брайтон-бич. Намечены демонстрации и в английской столице в Гайд-парке…»

Кот Васька на кровати открывает сперва один глаз, потом второй. Его грубо потревожили неуместным шумом «из радева», но он уже выспался и, пожалуй, готов перекусить. Похоже, младший хозяин совсем ошалел, потому что время еще детское, и можно бы еще поспать. Вон, гиря на ходиках еще до полу не дошла, а она доходит в одиннадцать, когда ее надо снова поднимать.

— Что, поди, и тебе тоже жрать охота? — осведомляется Аника у кота, слегка поглаживая его по теплой рыжей шерстке. — Сейчас мы с тобой устроим брэкфест. Знаешь, как по-английски второй завтрак? Брэкфест. Они там жрут круглые сутки, включая обед и полдник.

Кот Васька задорно потянулся и зевнул, а потом без дальнейших предварительных приготовлений спрыгнул на пол, избегая рук хозяина, и направился к черепене. Он всегда действовал так, точно тут никого больше не было, в избе. Аника последовал за ним готовить брэкфест, — себе поварешку-другую капустного супа, а коту — косточку оттуда и вечерешнего молока с устоем (со сливками). Кот уже справился, что черепеня пуста, и теперь сидел на лавке, обвившись хвостом: ждал.

— Мы беднейшие слои населения, понял? Мы сейчас тоже пойдем протестовать. Дров можно и вечером наколоть, а за водой после обеда схожу. Поросенка пойдешь со мной искать?

Кот молчит, а Анике больше не с кем поговорить. Если печь сейчас не закрыть, то выдует в избе, а если закрыть, то надо уматывать, а то угореешь.

И вот ведь что интересно! Можно быть почтенным старцем, но все же некоторых вещей не понимать. Ясно, что меньше знаешь, крепче спишь, и все-таки…

Когда Аника Иванович Петров в восемьдесят пять лет умирал, он даже не осознавал, что исполнил роль и обидную, и шутовскую, если подразумевать человеческое достоинство. В его жизни были женщины, и немало, но ежели бы он вполне отвлеченно и метафизически раскумекал, то узнал бы, что в амплуа любовниц, не введенных в дом, были Овны, но не пять, а одна-единственная, пугливая, брыкливая и от пугливости сильно взбалмошная в поведении; что Свинье — так той Аника Петров даже делал предложение, и только та случилась неувязка, что эта веселая энтузиастка свинка уже была замужем и жила куда обеспеченнее, чем сам жених; что Тельцов у него было целых две, и это вполне себе представимо как Корова и ее Теленок, и дружелюбная, симпатичная красотка Корова его сама звала жениться, переехать в трехкомнатные апартаменты на Таганке, и все бы ничего, не вмешайся в эту ситуацию, считай, ее же Теленок, прекрасный Телец златой, символ корыстолюбия, преподавательница английского языка, и Аника, вынужденный любить на два дома, разделять телячьи нежности и с мамой, и с сыном, пролетел по полной программе, с испытанием не справился, задание не выполнил, вылетел в трубу и вчистую разорился, потому что обе, хоть и были настоящие женщины, драли с него последнюю сорочку, — таких уж, конечно, резаным турнепсом и мятой картошкой не удоволишь. Но самое странное, что хотя родители никогда в жизни не держали ни лошадей, ни коз и, следовательно, Аника не имел никакого навыка ухода за этими полезными домашними животными, женился он первым браком именно на женщине под знаком Козерога, родившейся в год Лошади. Это была катастрофа, и вовсе не в духе Оруэлла. Ну блин же, зачем ему этот скотный двор в полном комплекте?

Он с тех лет заделался интеллектуалом и знать не хотел сельской жизни. Он с детства не общался с лошадьми, и козы нескольких деревенских старух его отнюдь не привлекали. И тем не менее господь подсунул ему Козу и Лошадь. На, мол, ты самый бедный мужик в деревне, прямо цыган, да и только, и тебе не хватает для счастья и богатения именно Коня. И молодожен Аника Петров нахлебался с ними горя по самую завязку — их конского эгоизма, командирского тона, гневливости, гордыни, наполеоновских замыслов, моральной грязи, суетности и норовистости, а что потом жеребенок появился на свет («Она же ребенок, что ты на нее кричишь?», — возмущалась жена), так это не ахти сколь скрасило картину.

Вы спросите: «А куры?» Куры тоже были, успокойтесь. Первую жену звали Галина, Gallina blanca, белая курица, хотя, помнится, куры в хозяйстве были самые разномастные, не только инкубаторные белые. И вот именно потому, что зимой эти Галлины зачастую жили и столовались в избе под лавкой, и в собственный семейный дом Аника Петров ее ввел, Галину. Век бы ее не видать, черт возьми! Они боялись, гребень она поморозит. У нее не только гребень, у нее и грива, и копыта, и жеребенок, и лягалась она ежедневно, и вкусный Елькин сруб грызла не хуже овец: коза же! Можно подумать, он Иисус какой: и бычья морда к нему тянется, и ослиная: и огнегривый лев там, и синий вол, исполненный очей, с ними золотой орел небесный… Но старик Петров, на девятый десяток, так и кончил дурак дураком, даже не догадываясь, что к нему все же благоволили верховные силы, потому что вторую и последнюю жену ему дали приемлемую, каких он любил, — молчаливого, послушного, внимательного, самостоятельного Кота, красивую рыжую женщину, ноги открытые, волосы до попы, нрав кроткий, и от кота Васьки отличалась только тем, что любила поговорить и на ласку отзывалась. За страдания и мучения надо вознаграждать? Надо! Ты о такой мечтал? Мечтал! Ну, так на вот, получи кота Баюна, он тебе наколдует и сказок наговорит. Жаль, что старик Петров уже был искалечен привередливым Конем, душой и телом травмирован, в счастье и в своих силах разуверился, а то бы ох как оценил драгоценный подарок судьбы…

А пока что мальчик Аника Петров и кот Васька жрали каждый из своей миски, и кот думал о походе в ригу (не в Ригу), где в остатках прошлогодней колхозной льнотресты водились мыши, а Аника размышлял, большую прихватить уду с крыши сарая или маленькую, полегче? Вот и выходило, что надо просто жить и поменьше умничать, потому что если б он уже тогда знал, что такое уда, захотел ли бы он каждый божий день с утра до вечера и с весны до осени удить рыбу в местной речке? Ах ты, боже мой, ничего-то нельзя в этой жизни анализировать, а все следует воспринимать в синтетичной простоте и целостности.