Журнал «Парус» №87, 2021 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В появившейся свежеокрашенной оградке серели плащ и шляпа какого-то мужчины. Им оказался муж Фриды.

— Вы Мария!? Слышал, слышал. Фрида говорила о вас.

Мы помянули его первую жену вином и закусили принесенной мною едой. Я не удержалась в любопытстве: «Вы, наверное, еще до войны поженились?»

Тогда он и рассказал мне историю их любви. Фрида была подругой его матери. Они жили в маленьком белорусском городишке. В войну немцы согнали всех евреев на площадь и объявили, что отвезут их в областное гетто. Но колонну повели за город на расстрел. В суматохе прозорливая Фрида успела зацепить за рукав сына подруги и убежать с ним за город. Три года они жили в маленьком хуторке у леса, от незнакомых людей прятались в погребе. Фрида догадывалась, что их укрыватель связан с партизанами. Так и было: после освобождения хозяин признался: все золото, подаренное Фридой, он отнес в партизанский отряд.

На момент рождения ребенка молодому отцу едва исполнилось семнадцать, а матери тридцать шесть лет.

Вскоре Феликса призвали в армию, а после демобилизации по приглашению влиятельного дядюшки из Соединенных Штатов, он уехал в Америку. Жена осталась в Союзе.

— На могиле Фриды я хочу установить памятник, — Феликс вынул сигарету из красивой пачки и щелкнул зажигалкой. — Лучший в вашем городе скульптор над ним уже работает. Это будет статуя ангелу-хранителю нашей инстинктивной и в чем-то неизъяснимой любви…

Памятник на могиле Фриды стал первым скульптурным изваянием на нашем кладбище.

Этим летом я решил разыскать могилу Фриды и рассказать ей о смерти моей матери, а заодно и попросить совета в запутанной жизненной ситуации. Долго бродил среди старых оградок и покосившихся памятников, но могилу так и не нашел. Видимо, в этой жизни каждый должен заслужить свою Фриду.

Алексей ИВИН. Рассказы

Беднейшие слои населения

Елене Кравчук

— Корову и теленка напои и выпусти. Да не ленись, прогони к стаду, а то опять у Стелихина огородца бросишь. Навоз вычисти, вилы за кормушкой. Объеди из яслей растряси по полу, а свежего сена наспускай сверху в дыру…

— Ладно.

— Поросенка накорми. Да смотри, чтобы не вышиб у тебя ведро-то из рук.

— Ладно.

— Овец выпусти вместе с коровой. Куриц накорми, вон в решете им налажено крупы. Да окошко им открой, а то забудешь опять, просидят весь день взаперти.

— Ладно…

— Не засыпай снова, а то прокатишь до обеда. Дров наколи, а днем маленькую печку затопи, пожарь себе хоть картошки, сало найдешь. Из печи чугунки выстави и с паренцей, и с молоком. Большую печку закрой часа через два: май, а выстыло все, точно в феврале. Маленьку печку станешь топить, трубу-то открой и вьюшку вынь, а то напустишь полну горницу чаду.

— Ладно.

— За водой сходи не меньше шести раз. И скотине наноси полную кадку, и в бачок себе хоть пару ведер. В избе подмети. Надолго не убегай из дому, хватит тебе галавесить. Мы к шести вернемся, чтоб к этому времени дома был. Поросенка тоже выпусти, пусть тоже побегает…

— Да-а, а потом его не застать.

— Застанешь. Ворота пошире открой, сам забежит.

— Ладно.

— Ну, мы ушли. Вставай давай, не спи снова. Эво, гли-ко-су, солнце уже поднимается, а он все спит. Станешь дрова колоть, колун-от, смотри, не в дровяннике, а под лестницей.

— Ладно.

Аника Петров садится на кровати и трет глаза кулачком. Голова как чугунная от недосыпу. Может, они правы, родители: не надо до ночи носиться по деревне с друзьями табуном, тогда больше времени останется на сон. Но иногда так увлечешься, что забываешь обо всем на свете. Вчера, например, катались в поле на пустых бочках из-под бензина — кто дальше укатит не свалившись. Он проехал целых сто пятьдесят метров и ни разу не свалился. В поле место гладкое, только перебирай ногами да балансируй, как акробат в цирке, бочка сама катится и утробно гудит на трясках. Там было шесть бочек, но одна очень большая и громоздкая, может, на двести литров, а другая еще с бензином или с соляркой, на такой недалеко укатишься, ее и с места-то не сдвинешь. Так что в гонках участвовали только четыре бочки. А может, голова трещит еще и потому, что родители сами напустили дыму, когда сегодня печь растапливали. Но спать хочется намертво. Значит, печь дотапливать, головешки колотить, трубу закрывать придется ему. Он всегда боится закрывать печь слишком рано, чтобы самому не угореть, но если закрыть поздно, в избе выстынет, и ему опять достанется.

Аника сидит на кровати и прикидывается, что надевает рубашку; на самом же деле его клонит в сон. Но вот дверь за родителями закрылась, пропуская предутренний холод с улицы, их сапоги загремели по лестнице, а потом головы прошли под окошками. Он сейчас испытывает облегчение, что они больше не стоят у него над душой, но сон уже вроде как стряхнуло и появилась озабоченность, — вон сколько работы назадавали! — и Аника вяло бредет к рукомойнику, бренчит им. Воды, конечно, нет, приходится два ковшика залить. Родители потому так рано встают, не свет не заря, и будят его, что до делянки им еще ехать двадцать пять километров, а вечером столько же назад. Лесу ближе нет, весь вырубили. Не столько работают, сколько добираются. А шоферы — они разные: Юшманов перед каждым неровно уложенным бревном на лежневке притормаживает, ямы и провалы объезжает, а Колоколец, тот гонит как по шоссе, рабочие в фургоне на лавках подпрыгивают до потолка, набивают шишки, матюгаются и стучат ему в кабину, чтобы не гнал так. А Колоколец смеется и говорит, что лежневку клали спьяну мужики из бригады Пашки Бызина, сработали как по нивелиру, лесовозы редкий день в кювет не валятся после такого ремонту, — к нему-то какие претензии? «Везет как картошку, негодяй, после такой езды синяки по всему телу», — сетует мать вечером за ужином. И ее сын Аника на заре жизни и уже прямо с утра чувствует себя усталым старичком и ничего не соображает. Знает только, что надо выполнить задание, а то еще и прилетит вечером от родителей, если вернутся не в духе. Он именно совсем не чувствует прелести жизни, не радуется яркому солнцу, бьющему в правое окошко горницы, которое обращено на заук, не любуется игрой пламени в широкой печи, уставленной горшками с супом, с картошкой, с паренцей, с простоквашей, с молоком. Он привычно выдвигает кринку с горячим топленым молоком, одним движением обдирает сверху и отправляет в рот жирную коричневую пенку, потом хватает длинную кочергу и, чуть раздвинув остальные горшки, усердно избивает самые толстые головни. Те пускают струи огня и сыпят искрами, но теперь горят охотнее. Аника садится за стол и уплетает творог со сметаной, а в чай щедро, до половины, льет горячее топленое молоко; самовар еще не остыл после утреннего чаепития родителей, он слабо пыхтит паром из конфорки, а заварочный чайник торчит у него наверху, как корона. Теперь вроде спать не так сильно хочется, но надевать сапоги, куртку, спускаться в хлев… ох ты, боже мой, вот еще испытание!

Аника быстро обувается (сапоги без стелек, и холодок резины проникает даже через носки) и подхватывает ведро с пойлом, в котором бултыхаются крупные куски хлеба и мятая вареная картошка (пекарня сломалась, хлеб выходил такой сырой и не пропеченный, что из мякиша хоть скульптуры лепи, и его покупали только на корм скоту, а для себя каждая хозяйка исхитрялась как могла, выпекая пироги из покупной муки. Мать не далее как позавчера занимала весь обеденный стол, просеивая на нем муку через решето и замешивая большую квашню теста). На зауке он первым делом растворяет ворота скотного двора и зовет корову, но та так долго не выходит, что приходится, огибая навозную кучу, пробираться на двор и чуть не силой отдирать корову от кормушки.

— Сволочь! — ругается малолетний хозяин по-мужицки. — Тебя же на пасву выпускают, а ты вчерашнее сено жрешь. Я же еще не спускал свежего-то. Ксы на пасву! Ксы давай, а то теленок все твое пойло выпьет.