Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Вывод следователя, который украсит дело: «Создали организацию для финансовой поддержки группы белых офицеров». Ст. УК РСФСР 58 п. 10, п. 11, на Украине ст. УК УССР 54 п. 10, п. 11.

За год, который я провел на улице Пушкина, меня вызывали на допрос два раза. Не били. Не пытали. Переход из камеры в кабинет следователя, где много воздуха и света, мне оказался не под силу: грохнулся без сознания и очнулся, когда на меня вылили графин воды. Все вопросы касались отца, в таком духе:

– Он действительно ваш отец?

Вдруг одному из следователей пришла в голову гениальная идея:

– Какие японские фирмы в Харбине вы знаете?

– «Мацуура», «Мицубиси», «Мацуока» и другие.

Этого было достаточно, чтобы в моем деле возникла статья о шпионаже в пользу иностранного государства 58, п. 6, значительно осложнившая и утяжелившая условия моего содержания в лагере.

И еще одна особенность советского судопроизводства того времени.

Подписывая свои ответы под протоколом допроса, ты никогда не узнаешь, какое заключение сделано по твоему делу, что дописал от себя следователь, так как с делом тебя не познакомят, суда не будет, все решат на какой-то мифической «тройке», а ты лишь распишешься, что с приговором знаком. Не распишешься – распишутся за тебя.

Достаточно, вернувшись в камеру с допроса, сказать:

– Ну и сволочи! Плетут какую-то ахинею, – через два дня в твоем деле появляется дополнение, свидетельские показания, подписи и новое обвинение: «Агитирует против советской власти, призывает заключенных к сопротивлению и отказу от дачи показаний».

А это – новая статья и гарантированный срок – десять лет.

Были, конечно, и стойкие, крепкие люди. Их били, пытали. В камеру возвращались они, еле-еле держась на ногах, например комдив легендарной 25-й Чапаевской дивизии Хлебников. Обращаясь к своим бывшим командирам, поголовно «каявшимся» и опутавшим его ложью доносов, он говорил: «Понимаю, что меня расстреляют, но зачем умирать подлецом, позорить своих детей и внуков?»

Но такие люди были редким исключением. Запомнился старик-полтавчанин Юхимец, мне он рассказывал об отце моей матери Иване Кумпане, моем дедушке, которого знал лично. Был он несгибаемо мужественным, старый большевик-подпольщик. При немцах партизанил, работая в депо, умудрился организовать несколько крушений немецких составов (такая категория людей подлежала уничтожению!) и стыдил «слабаков», раскисавших на первых допросах и подписывавших всякую галиматью, втягивая все новых и новых невинных в бесконечные «заговоры» и «диверсии». Однажды «сраловод», подавая миску с супом Юхимцу, сказал, чтобы слышали все:

– Видишь, откармливаем вас, как кабанов, на сало.

Юхимец в карман за словом не полез:

– Хорошо, дождемся, что вас на колбасу переработают.

За такие вольности полагался карцер.

Еще об одном человеке, с которым подружился я в камере, хочу вспомнить. Его звали Виктор Грабовский, взяли его летом в одной военной гимнастерке прямо из части, где он служил. По специальности летчик, окончил Оренбургское летное училище. Обвинение прямо смехотворное. Прорабатывая на политзанятиях какой-то труд, где авторами значились Ленин и Сталин, он спросил сидящего рядом летчика:

– Почему на этом развороте в книге сорок два раза упоминается имя Сталина, а Ленина – ни разу, они ведь вместе писали эту книгу?

Через два дня его арестовали и жестоко били на допросах, требуя от него дополнительного компромата на арестованных перед этим командиров части. Он держался и, я думаю, не дал того, что от него требовали. Тогда его оставили в покое и «пришили» ему «контрреволюционную агитацию». Основным свидетелем был тот сосед-летчик на политзанятиях. Мы подружились с Виктором Грабовским. Я ценил его искренность и душевную чистоту, мы делили на двоих единственное мое драповое пальто, подстилая его на холодный пол, у него к гимнастерке так ничего и не добавилось.

Много было времени, когда месяцами нас никуда не вызывали, и мы рассказывали друг другу о своих семьях.

Он рассказал мне свою историю. На выпускном балу по случаю окончания летного училища в Оренбурге его заинтересовала девушка, которая отказала многим франтоватым летчикам и не танцевала ни с кем. Виктор поспорил с друзьями, что она пойдет с ним танцевать обязательно. Подошел к ней и на полном серьезе сказал:

– Если вы пойдете со мной танцевать, я женюсь на вас.

Это уже интересно. И она пошла, а он женился на ней. Ее звали Тамарой. Жили они счастливо. Весь период ухаживания, за который молодые успевают надоесть друг другу, у них прошел как один медовый месяц. Когда пришло время ждать ребенка, молодые договорились дать мальчику имя Виктор, а если девочка, назвать Тамарой. Для Грабовского слово, данное им, закон. Родились два мальчика, будут оба Викторами. Так и назвали. Бывают чудаки.

Когда я уходил на этап, я отдал свое драповое пальто (харбинский сувенир) Виктору на память о нашей дружбе. Мне на этапе что-нибудь дадут, а ему оно пригодится.

Через двадцать лет я был проездом в Оренбурге. Нашел по адресу, запомнившемуся по рассказам Виктора (Татарский переулок, 4), дом, в котором жила Тамара Грабовская. Ко мне вышла миловидная женщина и подтвердила, что все в рассказах Виктора правда, в том числе и два сына, два Виктора. Сам Виктор в то время был жив и находился в доме для умалишенных где-то под Оренбургом. Она его дождалась и с его разрешения вышла замуж. Иногда в минуты просветления он узнавал родственников, к нему приезжали дети. Но когда ему предлагали выписаться под надзор домашних, он категорически отказывался, говоря:

– Здесь мир устроен лучше, чем там, куда вы меня зовете, здесь больше справедливости и нет гадов!

Была ли это минута просветления? Тамара не поняла.

Виктор был старше меня. Если он жив – это хорошо.