Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Объяснил маме причину срочного отъезда и сорвался. Взял с собой самый минимум вещей, а в качестве талисмана, с которым никогда не расставался, тот коврик-аппликацию с камышами и утками, что висел у меня над кроватью.

Радовался, что отправляюсь на «вольные хлеба».

Да! На строящемся заводе синтетического каучука (СК-4) действительно не хватало специалистов, и мое появление было встречено с одобрением, без лишних слов и формальностей. Поселили меня в трехкомнатной квартире в Соцгородке. Две комнаты занимала семья Сосниных, а в третьей жил одинокий техник из Чебоксар. Меня подселили к нему. Соснины встретили меня как родного. Попасть с первых дней под опеку матери моего друга! Это было очень удачное начало, а парень из Чебоксар работал посменно, встречались мы с ним редко и друг другу не мешали.

Между Соцгородком и заводом лежало озеро Кабан. О том, что в него сбрасывают сточные воды, можно было догадаться по запаху. Каждое утро по дороге на завод ходили мы с Гошкой мимо этого озера, довольные жизнью, счастливые встречей и выпавшей нам судьбой. Строили бесконечные планы и много мечтали.

Первый отпуск и первые глупости

На СК-4 была строгая система пропусков. Синтетический каучук, который готовили в СССР по методу академика Лебедева (из спирта), был по тем временам «ноу-хау», и технология его изготовления, вероятно, представляла интерес для иностранных разведок. Вполне возможно. Поэтому и режим пропускной был строгий. В большой проходной все стены были увешаны табельными досками, и каждый, проходя на работу, вешал свою персональную бирку на свой гвоздик. Ровно в восемь утра доски закрывались, все опоздавшие вешали свои бирки на другой доске. Чтобы тебе ее вернули, нужно было зайти в отдел кадров, выслушать мораль и потерять часть премии. Опоздавших более чем на час вообще на завод не пропускали, а отбирали бирку и сдавали ее главному инженеру, а тот решал: выгнать тебя с завода или предупредить. Простая и отлаженная система работала хорошо.

Казань. Мост через озеро Кабан. На заднем плане – жилые дома Казанского каучукового завода

1940-е

Однажды, вернувшись на рассвете с танцплощадки после проводов с бесконечными поцелуями, я проспал до десяти часов. Проснулся и сообразил, что Главного мне теперь не миновать, а он один раз меня уже воспитывал. Повернулся на другой бок и еще «придавил» часок. Теперь уже пахло явным прогулом. Что-то надо было делать. Придумал. Пойду к девчонкам – дежурным в санчасти Соцгородка – и навру им, что у меня был приступ аппендицита, пусть дадут справку. Про аппендицит я что-то читал в Медицинской энциклопедии, взяв ее у одной из студенток мединститута. Пошел, попридуривался перед девчонками; кажется, они мне поверили, но справку не дали:

– Такие справки выдают только в поликлинике!

Плохо, но не безнадежно. Вернулся домой, достал медицинскую книгу, подчитал про аппендицит, уделив внимание разделу «первичные признаки», и с новыми силами двинулся в поликлинику. Здесь меня раздели до пояса, долго щупали живот, а я долго врал и про стул, и про рвоту, и про слюноотделение, а главное, что усвоил: когда давят на левую половину живота, боль отзывается в правой. Короче, задурил голову врачихе, и она определила:

– Положим в стационар на исследование!

И положили, а куда деваться? В очередной обход профессор Домрачев спрашивает сопровождающую:

– А этот с чем?

– Все признаки аппендицита.

– Так! – подумал немного профессор, посмотрел на мою загоревшую рожу и вымолвил:

– Готовьте к операции!

Вот, думаю, доигрался. Мелькнула мысль сбежать из больницы, сказать, что испугался операции. А как получить справку? Пробовал поговорить с врачихой, та ни в какую: «Раз профессор назначил, не может быть разговора».

Была не была, читал я где-то, что аппендицит в целях профилактики вырезают у младенцев, и перестал сопротивляться. Стали меня готовить к операции, а через два дня своим ходом пошел в операционную. Сняли с меня штаны при всем народе, половина аудитории – знакомые студентки, расположились амфитеатром и разглядывают мои мужские достоинства. Уложили на стол, вкололи несколько раз шприцем обезболивающее, обложили салфетками, и… началась короткая лекция Домрачева. Запомнил я, что при удачном попадании на место удаления аппендикса разрез живота не превышает трех-четырех сантиметров. Когда профессор со скальпелем в руке наклонился над моим животом и последний раз его ощупал, он сказал: «А у этого молодца брюшной пресс так развит, что в три сантиметра нам не уложиться». И резанул сразу на пять-семь сантиметров. Слышал я и видел все из-под салфетки, накинутой на лицо. Боли не было, четко различил звук разрезаемого мерзлого мяса, было неприятно, когда из меня что-то потянули. Через двадцать минут в полулитровой банке показали мне бледно-розовый червячок длиной шесть-семь сантиметров с чуть желтоватым кончиком, а профессор Домрачев, показывая его всем, сказал:

– Признаков воспаления нет, но могли бы быть! Живот зашивали точно так, как подшивают валенки. Уложили меня на каталку и отвезли в палату. Боли пришли через три-четыре часа, когда наркоз утратил свою силу, и были приличными. Через два дня уже можно было с трудом приподняться на подушках, еще через два дня я уже мог встать. Невозможно было смеяться, когда кто-нибудь из лежащих в палате чудил, а охотников «хохмить» всегда хватало. Через девять дней меня выписали и вместо справки выдали больничный лист на целый месяц. Надо как-то его провести, и я поехал в Ташкент.

Отец с матерью жили раздельно, нас переселили на улицу Первомайскую в коммуналку, где размещалась еще одна семья. Вовка уже считался своим среди ташкентских музыкантов. Операционный шов затянулся совсем, так что я про него забыл и перед отъездом успел подраться с группой пьяных армян в ресторане «Гюлистан», куда Вовка меня затащил, чтобы познакомить с ребятами из его оркестра. Из-за чего дрался? Из-за девушки. Обратил внимание, что за соседним столиком сидит группа армян, порядком поддавших, а с ними – три девушки. Две иногда танцуют со своими кавалерами, а третья ни разу не подымалась. Заиграли мое любимое «Последнее танго». Это Вовка для меня играл и подмигивал, будто спрашивал: «Почему сидишь?» Подошел я к армянскому столику, вежливо попросил разрешения у всей компании пригласить их «даму» на танец, вроде они не возражали. Танцевала она отлично, а Вовкины музыканты по его команде играли танго так долго, что в конце концов с круга ушли все пары, остались мы вдвоем с незнакомкой. Неудобно о себе говорить, но танцевал я хорошо, и партнерша была «экстракласс», в зале нам аплодировали. Наконец и мы свое оттанцевали. Подвел я девушку к ее месту, поблагодарил армян за доставленное удовольствие и пошел к своему столику. Подошел один из пьяной группы и тихо мне прошептал:

– Будешь выходить, мы тебе морду набьем! Я за нее плачу, я хозяин, а ты у меня спрашивал?

– Ну, ладно, посмотрим, как это у вас получится.

Вовка заметил скандал и подошел ко мне:

– Не тушуйся, братишка, мы их запросто разбросаем.

Борис Христенко

1936

Настроение было испорчено, собрался я уходить. Смотрю, армянин подымается за мной, не забыл свое обещание. Идет за мной пока один, остальные – в резерве. Вышел я немного раньше его, отошел от подъезда на десяток метров и остановился, не могу себе позволить показать, что я боюсь. Драк я никогда не боялся. Широкие стеклянные двери «Гюлистана» облепили любопытные, а выйти не решаются. Швейцар запер двери и пошел вызывать милицию. Вышел за мной армянин, толстый, раза в два старше меня и тяжелее, но пьяный. Разбегается с крыльца и с воинственным криком бежит на меня, заплетаясь пьяными ногами. Сбить меня своим весом решил. Откуда у меня берется спокойствие в таких случаях? Дождался я его, отступил в сторону на шаг, и он всей тушей пролетел мимо, а когда поравнялся со мной, я еще успел вдогонку садануть его по шее. Бедняга рухнул мордой в мостовую, не успев даже подставить руки, и больше не поднялся. Все, с одним покончено. Двери «Гюлистана» открылись, и народ повалил оттуда: кто посмотреть на драку, а кто быстрее убраться отсюда. Выскочили остальные армяне, но каждого уже ждали по два музыканта. Один армянин все же прорвался ко мне и стукнул меня по лицу, а я успел ударить его в челюсть, хорошо ударить. Он тихонько опустился на бордюр, взялся за голову двумя руками и так сидел, пока не подоспела милиция. Остальных двух армян крепко отмолотили музыканты. Милиция разобралась быстро: армяне – рецидивисты, известные в милиции своими дебошами. Собрали их всех, посадили в автомобиль и увезли. Всем остальным предложили разойтись. Ресторан закрыли, музыканты зачехлили свои инструменты, Вовка вышел проводить меня домой. По дороге я сказал ему, что у меня болит рука. Он повел меня в травмпункт, где определили у меня перелом кисти. Уложили руку в гипс, подложили фанерную дощечку, все вместе перебинтовали и внушительную «куклу» подвесили мне на шею. Вот в таком инвалидном виде на рассвете предстал я перед мамой. Какую боль доставил я ей своим разбитым лицом! Как переживала она за мою загипсованную руку! Это может понять только материнское сердце.