Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

1920–1926

Целовать ее не хотелось. Было противно. Мой оргазм физиологически можно понять, но ее удовлетворение в несостоявшейся близости – это что-то от Фрейда.

Много лет спустя психологи объяснили мне, что не так мало женщин, которые испытывают удовольствие именно от такого накала мужчины, находящегося рядом с ней. Даже латинское название есть такому извращению.

Вот такой первый жизненный опыт в интимных делах приобрел я в Ленинграде. Встречаться с ней мне стало неприятно. Я даже выбирал смену, когда она не работала, а вскоре уволился.

Начались занятия на курсах. С моей подготовкой и знанием техники я, конечно, закончил их на «отлично». И получил диплом: «…Присваивается квалификация инструктора по монтажу и эксплуатации приборов теплового контроля».

Отмечалось окончание курсов командированными пьянкой в той чухонской деревушке под Ленинградом, где проживала основная масса курсантов. Председатель этого почти целиком финского села, оказавшегося на территории Ленинградской области, отвел под это мероприятие самую большую постройку, заменявшую клуб, в которой проводили собрания, показывали кино.

Хаты в этом селе оригинальные. Под двухскатными крышами нет потолка, а где-то на высоте около трех метров с двух сторон на опорах устроены настилы. Там хранят сено, сушат грибы и спят все вповалку. Взрослые – с одной стороны, дети – с другой. Внутри хаты стен нет.

Ни одного местного парня мы не встретили, из всех мужчин – один председатель, который, как только открыл этот странный вечер и выпил залпом стакан водки, захватил с собой огурец и исчез.

Угощений, правда, простых, но сытных, было предостаточно, а водки было маловато. За столом – только женщины, старые и молодые, из тех домов, в которых квартировали студенты.

Как я ни упирался, ребята затащили меня в эту деревню.

– Посмотришь, как мы тут жили целый год! Главное событие – танцы под гармошку и старенький патефон. Старушки посидели немножко и ушли. Гармонист выпил лишку, и жена уволокла его на себе. Остались патефон, куча заезженных пластинок и наши ребята. За год, который они прожили здесь, у каждого завелась своя «подруга».

Обиженных не было. Все разошлись по парам, а я остался один, но заметил, что, кроме меня, еще одна молодуха ходит как неприкаянная. Это староста нашей группы, оказывается, присмотрел ее для меня и заранее сказал ей, что будет один лишний парень. Так мы с ней и прокрутились весь вечер, а когда стали расходиться, само собой разумеется, повела она меня к себе.

Устроились мы с ней на полатях, кругом пахучее сено, на всю хату нас двое. Заметил я, какое чистое белье постелено, какая белая, пахнущая озоном рубашка на ней. Все было просто. Без лишних слов. Она знала, зачем привела меня, быстренько разделась, стащила с меня все и крепко прижалась жарким жадным телом с долгим поцелуем. Мне ничего не надо было делать. Я быстро понял, что от меня требуется. Все делали она и ее руки. Когда я устало отваливался, она снова тормошила меня, снова прижималась и требовала новой близости. Запомнилось мне, как приятна ее активность, когда она то подымалась всем телом, то опускалась, как бы звала меня в свою глубину. И поцелуи ее были не хуже Тамаркиных, только более искренние и нежные. И груди не такие упругие, но большие, не умещавшиеся в руках и раздвигающиеся в стороны. Ночи не было. Спал ли я в ту ночь? Не знаю.

Так в какой-то безымянной чухонской деревушке недалеко от границы финляндской в объятиях опытной женщины расстался я со своей девственностью, и не жалею. Такие наслаждения частыми не бывают.

Как ее звали? Не помню. Провожать меня к автобусу она не вышла. Даже лица ее не запомнил. На рассвете она меня растолкала. С вечера в печи грелась вода.

– Иди вымойся. Там кувшин и таз, – сказала она на прощание.

Вернулся я на завод СК-4 из Ленинграда в июле с новым дипломом. Какая-то тревожная обстановка в цехе сразу насторожила меня. Арестована группа старых специалистов, прибывших на строительство СК-4 из Ленинграда и составляющих «мозговой центр» всего проекта. Они объявлены «вредителями», а сейчас таскают многих начальников цехов на допросы. Знакомый парень из отдела кадров даже не поинтересовался моим новым дипломом, а посоветовал мне срочно оформить полагающийся мне отпуск и уволиться по «собственному желанию». Хороший друг плохого не посоветует, и я уволился. Никому моя новая специальность не понадобилась. Но сказать, что я очень огорчился, было бы неправдой. Вот когда мне мой друг из отдела кадров сказал, чтобы я срочно уехал, я действительно разволновался и уехал в тот же день.

В Ташкент я вернулся в июле 1937 года. О том, что отца арестовали в июне, я еще не знал. Пришел на Первомайскую. Застал Владимира дома одного. Вся комната завалена вещами, в том числе отцовскими. Вовка объяснил, что когда отца забирали, он сказал, чтобы его вещи перевезли к маме. Так развелась мама с отцом или нет? Вовка не знал. А где сейчас мама? Вызвали на допрос.

Борис Христенко

12 декабря 1937

Маму на допрос? «Что удивляться, когда метут всех подряд», – сказал Вовка. Но еще больше я был удивлен, когда за мной через два часа после моего приезда пришли из НКВД и пригласили к следователю. Значит, кто-то следил за нашей квартирой и доложил о моем появлении. Зачем меня вызывают в НКВД, я понял тогда, когда меня провели перед открытой дверью кабинета, где перед следователем лицом ко мне сидел отец. Он меня увидел, даже успел кивнуть мне. Я остановился, но меня грубо толкнули в спину: «Проходи!» Двери кабинета закрылись, я запомнил спокойное лицо отца. Мне выписали пропуск, и я оказался на улице. Что хотели этим добиться от отца? Не знаю. Может быть, показать, что я тоже арестован, тогда зачем меня выпустили? Вернулся я домой, мамы не было. Вовка сказал: «Может, сегодня не вернется, хотя бы завтра пришла. В нашем доме мы пятая семья, где всех забрали». Сказал так просто, как будто бы это нормально. За разговорами не заметили, как подошла темнота. Ночи в Ташкенте бывают просто черными. Я не дождался мамы, а дальше жизнь закрутила так, что увидеть ее мне больше не пришлось.

И встреча с отцом была последней. Занял у брата денег и в ту же ночь выехал в Ашхабад. Очень чесались локти, я не заметил, как разодрал их в кровь. В июле в Ташкенте жарко, потеешь, и всякая грязь на тебя липнет. В Ашхабаде друга своего Мишу Евдокимова не застал. Всю их семью уже забрали, об этом мне шепотом сказали соседи, тоже кавэжединцы, ждавшие с минуты на минуту своей участи. Похоже, что массовая облава на нашего брата – приехавших с КВЖД – набирает темпы? Ну и черт с ним! Мне все равно в Казань надо вернуться, забрать вещи, только теперь я поеду не назад, в Ташкент, а вперед, в Баку, пусть меня поищут. Устрою себе путешествие, а если посадят, будет что вспомнить – люблю приключения. Вот если бы еще локти не чесались. В семнадцать лет какие у человека могут быть огорчения?

Начались «вольные бега».

В спешном отъезде из Казани в Ташкент, нервничая, не заметил я, как расчесал себе локти, а потом, не вымывшись в Ташкенте, поехал в Ашхабад. Локти чесались, и я их расчесывал все больше и больше, пока они не покрылись кровоточащими струпьями. Из Ашхабада пришлось уезжать в тот же день, и опять мыться не пришлось. В поезде Ашхабад – Красноводск от жары и грязи поднялась температура так, что где-то в пути я потерял сознание. «Заботливые» попутчики вычистили карманы, но благородно оставили паспорт и справку о том, что я в отпуске, а работаю в Казани на заводе СК-4. Спасибо им.

Очнулся я от тряски на узбекской арбе с огромными деревянными колесами у ворот Красноводской больницы. Тамошние врачи, решив, что я безнадежен, поместили меня в инфекционное отделение, где на четырех имеющихся койках лежали два трупа, не убранные вчера. Летали стаи мух, жара перевалила за сорок пять градусов. На первом приеме у врача, когда мне вместе со струпьями сняли рубашку, промыли раны спиртовыми растворами, чем-то смазали локти, температура стала падать, а после нескольких перевязок кровоточащие раны затянулись. Стало ясно, что я здоров, хоронить меня рано, а надо выписывать. Куда, без денег?

Но был закон, который разрешал больницам всех поднятых на ноги бродяг, не имеющих документов, отправлять за казенный счет до места их последнего проживания. Документы у меня, слава богу, были. На бродягу я не похож, работаю в Казани на СК-4. Куда поедешь? Билет можем выписать только в одном направлении. Помнил я, что в Баку в военной Каспийской флотилии служит на корабле каким-то офицером мой троюродный брат Сергей Спивак, которого я один раз видел, когда был с мамой в Полтаве. Попросил, чтобы выписали билет до Баку на ближайший корабль, готовый к отплытию. Собирали меня всей больницей. Какая-то сердобольная нянечка выстирала мою окровавленную рубашку, залатала дыры на локтях, выдали еще что-то больничное и даже вышли провожать на крыльцо.

В порту стоял маленький, черный от грязи и копоти, страшно дымивший густым дымом грузопассажирский кораблик, настроившийся плыть до Баку. За несколько минут, которые понадобились, чтобы все пассажиры прошли на палубу, все вокруг стали черными от корабельной копоти. Из всех пассажиров, кроме меня, выделялась группа цыган, которые всем табором перебирались в Астрахань. Кораблик был так мал, широк и приземист, что не верилось, будто на нем можно переплыть море. Но, еще раз плюнув черной копотью в красноводское небо, он шустро отчалил от пирса и затарахтел в сторону Баку. Плыть на нем пришлось меньше суток, но страшная ночь с пятибалльным штормом запомнилась на всю жизнь. Корабль кидало так, что если ни за что не держаться, куда тебя унесет в следующую минуту, предположить нельзя. Одной рукой надо за что-нибудь держаться, а другой не потерять единственную шайку, такой бачок, в который из тебя вырывается все съеденное за неделю. Хорошо, что в больнице не очень кормили, а то не хватило бы бачка. Цыгане вповалку валялись, корчились от рвотных мук, что-то причитали в перерывах между рвотными позывами, а один чертенок обходился без шайки, его не рвало, и он умудрялся еще сбацать «Цыганочку» с выходом. Трюм, в котором нас везли, назывался второй палубой. Где была первая палуба и чем она отличалась от нашей, так до конца путешествия выяснить и не удалось. Чуть живые, грязные, не спавшие, мы вывалились в Баку и долго не могли надышаться чистым воздухом.

Красноводск. Базарная площадь и порт