Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Узнав, что мне только-только исполнилось восемнадцать, старожилы камеры вполне серьезно говорили:

– Это хорошо! Чем раньше сядешь, тем раньше выйдешь.

Полтава

Сюда, на улицу Пушкина, меня привезли в начале апреля. Многоэтажное капитальное здание со стенами метровой толщины рассчитано на все режимы для всех народов. Окна на улицу Пушкина перекрыты козырьками, чтобы видеть только небо. Чтобы попасть в тюрьму, нужно пройти множество процедур. Все с тебя снимают, волосы всюду выстригут и сбреют, весь твой гражданский гардероб свяжут в узел и с биркой закинут в безразмерный склад. Куртку, пиджак, брюки сдадут в «прожарку». После бани (ух, хорошо!) проходишь медкомиссию на предмет особых примет кожно-венерических болезней, сдаешь анализ крови, заглянут в задний проход (вдруг там кинжал или нож), долго рассматривают рот (не держишь ли чего за зубами). Все фиксируется, протоколируется, личное дело на глазах пухнет. Выдадут арестантское белье, прожаренное, застиранное, но абсолютно стерильное. Поведут к фотографу, снимут тебя в профиль и анфас, измерят рост и предложат «сыграть на пианино»: каждый твой пальчик обмакнут в краску и прокатают на специальном бланке, сделают дактилоскопию, – теперь ты во всесоюзной картотеке преступников занесен под определенным номером, говорят, на всю жизнь.

Прошедших все эти процедуры пропускают в «отстойник», откуда будут разводить по камерам. Теперь за тобой идет по пятам «личное дело», уже порядком распухшее, да сюда еще будут вкладывать постановления о переводе в карцер, данные о других нарушениях, участии в разных ЧП.

Нормами царских тюрем не было предусмотрено пятнадцатикратное их наполнение, до этого додумалась только советская власть. Поэтому самым главным дефицитом для заключенных был воздух. Попасть к окну удавалось немногим. Камеры наполнялись так, что двери закрыть можно было только силой. Не каждый человек может долго стоять на ногах, а сесть на пол не хватает места. Упавшего в обморок от духоты вытаскивали в коридор, обливали водой, и как только он очухается, заталкивали обратно. Один старик-астматик стал умирать на моих глазах, я был первым у двери и постучал коридорному. Ему показалось, что я очень грубо и сильно стучал. Открыл камеру:

– Ты, что ли, стучал?

И, не дождавшись ответа, ключами двинул мне в лицо.

Ах ты, сволочь!

Я сильно толкнул его в грудь, он отлетел к противоположной стене коридора и заорал благим матом. Сбежались «сраловоды» со всего коридора, выволокли меня в коридор и били, как хотели, а потом оттащили в карцер. Так я пополнил свое «личное дело» первым вкладышем. Карцер по сравнению с камерой – курорт, если бы не бетонный пол и почему-то влажные стены. Здесь столько воздуха, что наказание наполовину компенсируется такой благодатью. Отсидел я свои первые трое суток. Были потом еще переводы в карцер, но этот первый – самый интересный.

Кодекс тюремных правил несложен.

Придумывали себе занятия. В тюрьме меня учили нотной грамоте, устройству двигателя внутреннего сгорания и коробки смены передач автомобиля. Сам я оказался хорошим рассказчиком и удивлялся, когда сорок-пятьдесят человек с замиранием слушали историю «Морского ястреба», когда-то рассказанную мне моей матерью. Нравился людям «Белый клык» Джека Лондона, хотя я безбожно перевирал имена всех героев. Были в камере люди и умнее меня, и начитаннее, но никто не возражал против моих импровизаций, все хотели слышать звук человеческой речи.

За свой непокорный нрав, за отстаивание своих прав и заступничество я еще не раз попадал в карцер. Меня переводили к уголовникам, чтобы там меня «проучили», но и там я мог за себя постоять. Кстати, жир, нагулянный в Карловском КПЗ, помог мне не потерять тело на тюремном пайке. Обошелся я без передач от тети Груни, которая не раз проходила мимо тюрьмы, так как жила в двухстах метрах от моей камеры и успешно реализовывала на толкучке все, что вывезла из той карловской квартиры, где я жил до ареста. Самостоятельность, которую не вытравили из меня карцерами, помогла мне заслужить у политических некоторый авторитет. Мне часто поручали разобрать внутрикамерные конфликты между заключенными. Среди блатных меня уважали за силу, после того как я «отвозил» одного специально на меня «натыренного» вора из «второго эшелона».

Писать о тюрьме и времени, проведенном в ней, не буду. Неинтересно. У других написано много.

Отмечу главное, что поражает.

Сначала человека сажают в тюрьму, а потом всей силой государственного репрессивного аппарата доказывают его вину.

Предварительно месяцами изнурительной физической пыткой, содержанием в нечеловеческих условиях ломают его волю.

Заранее известно, что ни один из заключенных на волю не выйдет, и всякое сопротивление бесполезно. Твоя вина уже доказана. Никакого суда, где ты можешь как-то оправдаться, не будет.

Специальные провокаторы нашептывают: «Подписывайте все, что вам предлагают, втягивайте как можно больше знакомых и незнакомых. Чем больше нелепостей и неправдоподобия, тем скорее на суде обнаружится фальшь и ваша невиновность. Всех освободят, а следователей накажут». Представьте, провокаторам верили.

Мне, восемнадцатилетнему, уже тогда была ясна вся подлость этих уговоров, но тысячи сломленных, безвольных людей писали и подписывали разную чушь, втягивая других. Те, пытаясь оправдаться, писали на этих, опутывая друг друга паутиной лжи и фальсификации.

Как делались дела? Вот один из примеров.

Вопрос: Вы свидетельствуете, что он посещал концерты Александра Вертинского?

Ответ: Да! Посещал.

Вопрос: С кем ходил он на эти концерты?

Ответ: Со своими знакомыми.

Вопрос: Вы можете назвать их фамилии?

Ответ: Конечно. (И называет пятнадцать-двадцать фамилий.)

Вопрос: Значит, поддерживал экономически белоэмигрантскую организацию?

Ответ: Выходит, поддерживал.

Можно не сомневаться, все перечисленные будут найдены, арестованы и покажут то же самое, еще добавят. Опутают друг друга ложью и клеветой, всё подтвердят на очных ставках и подпишут.