Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Земля советская. Первые шаги

Дорога на Родину

В первых числах мая 1935 года наш эшелон тронулся в путь. Сколько всего было эшелонов, не знаю. Слышал от взрослых, что документы готовили на 140 тысяч человек, это с малышами и стариками. Вполне вероятная цифра. Только семей собралось 45 тысяч. Грандиозное переселение народов. По сравнению с «богатыми» кавэжединцами наша семья выглядела сильно приземленной, но об этом мы не тужили. Всех переполняла радость предстоящих перемен. Два дня в пути пролетели незаметно, а когда мы въезжали под арку с огромной надписью «Родина встречает своих сыновей», все прильнули к окнам, чтобы увидеть первого советского пограничника, который, взяв под козырек, так и стоял, приветствуя нас, пока не прошел весь эшелон.

Граница встретила нас радушно. Сколько нас пугали слухами о жестоком пограничном досмотре! Ничего подобного с нами не случилось, пограничники были вежливы и внимательны к нашим просьбам. В вагон зашел младший по званию военный (что означали «треугольники» в петлицах, мы не понимали) и вполне дружелюбно сказал: «Не провозите с собой изданий белоэмигрантской прессы: газет, журналов, брошюр – тут у вас могут быть неприятности». И все. Пришлось нам потрудиться, так как вместо упаковочной бумаги, в основном завертывая посуду, использовали местные харбинские газеты, сплошь злопыхательские.

На станции Отпор предстояло перегрузить вещи из багажных вагонов в четырехосные пульманы, перейти в более комфортабельные пассажирские классные и отпустить доставивший нас состав обратно на китайскую сторону. На такую работу одного дня не хватило. С багажом возилось несколько бригад рабочих. Среди грузчиков часто можно было видеть нашего отца. Не зная, как выразить радость по поводу всего происходящего, распиравшую его энергию он расходовал на помощь грузчикам при переброске самых негабаритных и тяжелых грузов. Рабочие удивлялись его силе и ловкости, похваливали его, а он еще больше старался. Никогда мы не видели отца таким возбужденным и веселым. Теперь я его понимаю: возвращение на Родину решало все проблемы, мучившие его последние годы. Ему предлагали работу, квартиру, устраивали семью. О чем еще можно было мечтать?

Утром следующего дня пограничники решили нас развлечь и предложили гостям (так к нам иногда обращались) посмотреть кавалерийские занятия, которыми они развлекаются чуть ли не ежедневно. О, это был высокий класс джигитовки и кавалерийской выучки! С такими номерами вполне можно было выступать в цирке. Не думаю, что для нас подбирали каких-нибудь специальных джигитов. Просто здесь, в безлюдной степи, вдали от городских соблазнов, молодые солдаты-пограничники с душой осваивали кавалерийскую науку, вольтижировку, рубили шашками лозу на полном скаку, со всей удалью, как если бы перед ними был настоящий враг. На станции Отпор к нашему составу прицепили вагон-клуб с маленькой библиотекой, киноустановкой и представителем Управления Среднеазиатской железной дороги, которого все, не сговариваясь, окрестили «комиссаром».

Служащие КВЖД возвращаются на родину

Середина 1930-х

На беседы с «комиссаром» охотно собирались взрослые и дети. Всем было интересно не только послушать, но и посмотреть на живого человека «оттуда». Мне все же удалось задать вопрос «комиссару», который его смутил. «Скажите, – спросил я, – почему, когда мы говорим „Родина, Россия“, вы поправляете нас и говорите „Советский Союз“, а когда мы говорим „русский человек“, вы говорите „советский человек“?» «Комиссар» помолчал, подумал и сказал: «Так у нас принято. Мы многонациональное государство, все национальности у нас пользуются равными правами». Мне показалось, что я сделал ему неприятное. Не знал я, что в то время слова мои были под неофициальным запретом. Легализовали их только с первыми залпами войны 1941–1945 годов.

Служащие КВЖД возвращаются на родину. Митинг на вокзале после пересечения границы

Середина 1930-х

К вечеру второго дня все багажно-перегрузочные работы были закончены. Мы разошлись по своим спальным местам, оборудованным постельными принадлежностями МПС[2]. Впечатлений было столько, что уснуть сразу никто не мог. С трудом верилось, что завтра нас ожидает совсем другая жизнь.

Ночью состав тронулся в путь. Проснулись утром от тишины. Прибыли в город Читу. Вокзал разукрашен плакатами, транспарантами. Множество людей со знаменами, флагами приветствуют нас, поздравляют с возвращением в Советский Союз. Кто-то выступает с речью от имени трудящихся города, кто-то из нашего эшелона выходит с ответным словом.

Трудно передать наше состояние. Запомнилось мне, что многие взрослые вытирали предательские слезы. Ничего подобного никто не ожидал, и этот первый митинг в нашу честь потряс многих до глубины души. Никто не сомневался в искренности слов приветствия, а привыкнуть к такому – нужно время. Потом были митинги в Иркутске, Новосибирске и на других крупных железнодорожных станциях. Где-то и как-то нас кормили. Представьте себе, не запомнилось – настолько эта процедура никого не интересовала.

На станции Арысь наш эшелон переформировали, отделили тех, кто был распределен на другие железные дороги: в Казань, Оренбург и другие. Основная масса, в том числе наша семья, поступала в распоряжение Среднеазиатской железной дороги. В Ташкент мы прибыли в середине мая. Наверное, это самое лучшее время года в Средней Азии: еще нет жары, а нежная зелень листьев несет с собой свежесть, все запахи и очарование лета.

Как часто самые крупные перемены в жизни людей приходят неожиданно и совсем не с той стороны, откуда их можно было ждать! Так случилось и с нами. Кто мог предположить, что благополучная с виду семья, оказавшись в новых условиях, развалится за короткое время? Но случилось так, что отец от нас ушел. Потом навалились события вообще непредсказуемые. Наступил жуткий 1937 год. Где-то в верхах какой-то параноик задался целью выловить всех кавэжединцев, взрослых и детей, и отправить их в тюрьмы, лагеря, детские дома и спецпоселения, чтобы не осталось никого в живых. Всем предъявили одно стандартное обвинение: контрреволюционная деятельность, шпионаж в пользу иностранного государства. Директиву Центра на местах, как положено, выполнили и перевыполнили.

Уступив просьбам матери, я уволился из отдела водоснабжения Среднеазиатской железной дороги и поступил в Среднеазиатский государственный университет на химический факультет. Приняли без экзаменов. Проучился недолго. Развал в семье заставил задуматься о заработке. Не мог допустить, чтобы мать содержала здорового балбеса с дипломом техника. Чтобы не уезжать из Ташкента, быть рядом с матерью в трудную для нее минуту, пошел по первому газетному объявлению: «Управлению торговли требуется химик-аналитик пищевых продуктов». Быстро оформили. Для начала поручили организовать лабораторию по контролю пищевых продуктов, поступающих из кишлаков на Старый базар. Это так далеко от моей специальности химика-технолога, что представить трудно. Но раз надо – сделаем! С этих пор и до сегодняшнего дня этот лозунг стал девизом моей жизни.

В самом центре Старого базара в помещении полуразрушенной не то церкви, не то мечети отвели три комнаты. Две я побелил, на третью не хватило извести. В одной, что побольше, готовил лабораторию, вторую отвел для посетителей, а в непобеленной сделал склад для реактивов и приборов. Только ни того ни другого взять негде. Вот когда пригодилась химическая посуда, привезенная из техникума, ее хватило бы на две такие лаборатории. Через две недели какая-то комиссия зашла с проверкой и ахнула. Вот это да! И немедленно откуда-то привезли мне реактивов, простых, немного. Доставили две лабораторные центрифуги, без которых быстро не определишь содержание жира в молоке, провели электричество и где-то, конечно, отрапортовали об очередном успехе. Даже в газете «Правда Востока» заметка была. Стал ждать посетителей. День, два, неделя – ни одной души. Дехкане (узбекские крестьяне) никакой лаборатории не признают, а покупатели без нее обходятся. В городе началась обычная сезонная дизентерия. Определили, что основной источник заразы – молоко, которое по дороге на рынок женщины разбавляют водой из арыков. Запретили продавать молоко, не прошедшее проверку в моей лаборатории. Легко сказать, но попробуйте сделать. Вышел приказ: разбавленное водой молоко заливать карболкой и подкрашивать бельевой синькой.

Ташкент. Старый базар

Фотография В. Кинеловского. 1933

Ташкент. Старый базар

Фотография В. Кинеловского. 1933

Узбекские женщины-крестьянки все носят темную паранджу, закрывающую лицо. Если женщина-торговка присядет на корточки, паранджа достает до земли, и под ней можно спрятать теленка. Поднять паранджу мужчина не имеет права: Аллах покарает!

В лабораторию они по-прежнему не заходят. Дали мне в помощь милиционера-узбека. Он отбирает молоко. Оно сплошь разбавленное, даже с арычной грязью, а я заливаю карболкой. Поднялась на базаре паника, все орут по-узбекски, но понятно, что не благодарят. Вечером пришли крутые ребята-узбеки и серьезно предупредили:

– Не уберешься со своими стекляшками – пришьем!

Было над чем задуматься, дело явно не клеилось. А в это время из Казани пришло письмо от моего лучшего школьного товарища Георгия Соснина. Звал в Казань работать на заводе синтетического каучука, где позарез нужны технологи и где он сам уже работает. Все решилось в один день. В управлении торговли не очень задерживали: нужно было место для узбека, который, конечно, лучше меня договорится с торговками и покупателями. А за организацию лаборатории и особенно за посуду химическую спасибо! На том и разошлись полюбовно.

[2] Министерство путей сообщения. – Примеч. ред.