Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Вот такая смутная и неудачная личная жизнь женщины без специальности и привычки к работе сделала Груню ловкой спекулянткой, жадной до денег и чужих вещей. Узнав, что моего отца посадили, она вместе с младшей сестрой Фросей немедленно прилетела в Ташкент. Для того чтобы прописаться в нашей квартире, устроилась проводником пассажирских вагонов на Среднеазиатской железной дороге. Поработала очень мало, попала в железнодорожную катастрофу, получила тяжелую черепно-мозговую травму. За счет железной дороги ей сделали сложную операцию, вставив в череп вместо кости платиновую пластину, а главное – назначили пожизненную пенсию как инвалиду, пострадавшему на производстве.

Я перечисляю эти подробности без тени сочувствия потому, что даже в таком состоянии она осталась алчной, хитрой, изворотливой и даже подлой, в чем я убедился в дальнейшем. За то короткое время, что она была в Ташкенте, прошли массовые аресты кавэжединцев, которых забирали семьями, чьи домашние вещи, мебель и драгоценности доставались кому попало. Так наша квартира на Первомайской превратилась в склад чужих вещей в дополнение к принадлежавшим нам. Хозяйкой над всем этим барахлом была Груня. Сбылась мечта ее жизни, как в сказке, в одно мгновение, на несчастье других Груня разбогатела. Ушлая бабенка, профессиональная спекулянтка понимала, что нужно как-то оформить право распоряжаться всем этим добром, а тут и Владимира освободили как «недееспособного». Счастье опекунства свалилось ей как с неба. Осталось найти мать, чтобы получить от нее доверенность на имущество.

Представьте себе, какую энергию должна была развить полупарализованная, со вставленной в череп пластиной женщина, чтобы в 1938 году прорваться через все комендатуры и заслоны НКВД за желанной доверенностью. Она нашла мать в одной из пересыльных тюрем и получила от нее все права на владение имуществом.

Через два месяца все контейнеры были разгружены в Полтаве.

Три года немецкой оккупации, все время что-то меняя и продавая, она кормилась сама и подкармливала нескольких своих подруг и племянниц за счет того, что привезла из Ташкента. Ушли мамина шуба из колонка, отцовские золотые часы, швейная машина «Зингер» и все, что имело какую-то ценность. Где-то возле нее какое-то время на скудных харчах существовал Владимир со своей Таней. Хозяином имущества Груня его не сделала, воспользовалась доверенностью матери и решением опекунского совета.

Опекунство грозило стать пожизненным.

В 1948 году вернулась выжившая в лагерях Бударная. Разыскала Груню в Полтаве, предъявила список увезенных ею вещей на 148 тысяч рублей (новыми деньгами[1]). Был суд – позорный, шумный. Как затравленный зверек, Груня выискивала и возвращала Бударной перепрятанные у знакомых и проданные незнакомым ее вещи. Процесс по полтавским масштабам грандиозный, стала Груня известной личностью.

Еще через некоторое время объявился в Полтаве я. С трудом разыскал родную тетю, так как во всех адресных столах отвечали одинаково: «В Полтаве не проживает!» Своей квартиры у нее никогда не было, богатых евреев, которые ее «приживали», не стало. Только популярность, приобретенная в судилище с Бударной, помогла мне найти ее, не прописанную в Полтаве.

Ютилась она в фанерном пристрое к полуразрушенной кирпичной стене бывшей конюшни. Удручающая бедность, какое-то затасканное тряпье вместо одеяла и… тихо тикающий будильник «Юнганс», за который когда-то крепко побил меня отец, на столе.

Мое появление для нее было потрясением, как гром в ясный день. Она меня давно похоронила и даже успела сообщить об этом матери.

– Откуда ты, Бориска? (Так звала меня мать.)

– Из лагеря. Вырвался все-таки.

– Бежал, что ли?

– Бежал. Иначе оттуда живым не уйдешь.

– Настрадался, бедненький, за десять лет-то?

Я прервал это словоблудие своими вопросами: «Где вещи? Где книги? Что осталось памятного о семье? Где Вовка? Где мама? Где отец?»

И начались потоки лжи. Забегали глазки, как у крысы, непрерывно хваталась за голову, якобы разболевшуюся от встречи со мной. Привожу наш разговор почти дословно, как его записал магнитофон моего сердца:

– Какие вещи? Как бы прожили при немцах, если бы не меняли их на продукты? Впрочем, шубу матери и часы отцовские ты, если хочешь, можешь выкупить. Хорошие люди их сохранили.

– Так, значит, я должен выкупить свои вещи?

– Какие книги? Чем бы мы топили две зимы при немцах?

Боже мой! Это было страшнее всего. Погибли Брокгауз и Эфрон. Первое редкое издание Большой советской энциклопедии, тридцатитомная «Гимназия на дому», четыре тома Брема. Собрания сочинений Пушкина, Гоголя, Тургенева, Некрасова, Джека Лондона, Фенимора Купера, Марка Твена, Диккенса и главное – рукописные альбомы отца «Избранное», в которых с 1913 года он шлифовал свой почерк и самообразование.

Даже в блокадном Ленинграде, умирая, люди не позволяли себе такого. Дело в том, что жгли книги не только в комнатушке у племянницы, где ютилась Груня, а еще в печах ее подружек. Вспоминая свое трепетное отношение к книгам, я хватался за сердце. Потом из разговоров со старожилами я выяснил, что «немецкие зимы» были на редкость теплыми.

«Что осталось на память? Ничего. Вот этот будильник можешь забрать. Где-то были фотографии, но память у меня отшибло, не знаю, где их искать. Отца расстреляли в том же году. Видно, были за ним какие-то грешки. Зря у нас не посадят!» (Даже мертвого не пожалела ядовитая женщина.) Мама моя умерла в 1946 году в Ташкенте от истощения. «Я ей каждый месяц посылала 50 рублей», – и сует мне оказавшиеся под рукой несколько квитанций. Как могли они случайно лежать здесь? Потом я докопался. Ее приятельницы сразу сообщили ей, что я ее разыскиваю, а мне говорили, что не знают, где она живет. Одной сволочной закваски стервы!

О Владимире она завернула мне такую жуть, что я постараюсь привести ее полностью.

«Чуть ли не ежедневно немцы устраивали облавы на молодых парней и девчат. Грузили их в вагоны и отправляли в рабство в Германию. Однажды схватили Владимира и Таню. И тоже запечатали их в вагон. Состав этот попал в крушение где-то под Полтавой. С товарными вагонами шли цистерны с бензином, все загорелось, а закрытые в вагонах люди сгорели заживо. Я ездила на место этого пожара, нашла среди обгоревших трупов Владимира, Таню не искала. Никого хоронить немцы не дали, подогнали бульдозеры, все столкали в ров и прикатали землей».

Вот такая жуткая судьба, по словам Груни, досталась моему брату.

Во время этого разговора у нее под подушкой лежало письмо Владимира из Баварии, где он вместе с Татьяной в лагере для перемещенных лиц ждали своей очереди для отправки в Америку. В письме Владимир спрашивал обо мне.

Как она ему отвечала? Что-нибудь наврала, если уж «в порядке сочувствия» сообщила матери о моей смерти.

Спустя много лет Владимир нашел меня через Международный Красный Крест, когда Груни уже не было в живых.

О ее жадности к чужому добру можно привести еще один пример. Меня арестовали 28 декабря 1937 года после первого в моей жизни, достигшей восемнадцатилетнего рубежа, голосования за Сталинскую конституцию, которое состоялось в воскресенье 12 декабря. Я уже внес свой пай на коллективную встречу Нового года, которую собирались провести в нашем отделе, но попасть на нее мне не пришлось. Было прохладно, но настоящей зимы еще не было. Завод, на котором я работал, был в сорока километрах от Полтавы, куда два раза в день ходила электричка. Взять при аресте с собой что-нибудь запасное, теплое не разрешили. Так, в демисезонном пальтишке и с единственной парой белья, что на мне, повели и на три месяца закинули в овощехранилище с земляным полом, оборудованное под КПЗ.

[1] В декабре 1947 года в СССР была проведена деноминационная денежная реформа. – Примеч. ред.