Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Отец

Харбин. 1930

Первыми книгами, которые я начал читать, были рукописные альбомы, заполненные отцом. Там я прочитал и на всю жизнь запомнил:

И еще:

В 1924 году в городе Харбине открылось советское консульство. Китайская администрация год от году относилась к нам все лучше. Появилась ежедневная лояльная к Советскому Союзу газета «Новое время».

С переездом в Новый Город кое-что в окружающем мире изменилось. Здесь все было на европейский лад. Многое, характерное для Пристани, отсутствовало. Не было того изобилия рикш, редко встречалось «ма-че», такая безрессорная двуколка, в которую впряжена маленькая лошадка. Рядом с кучером одно место для пассажира. Если вас двое, кучер расположится в ногах. Нет глиняных фанз – основного признака китайских поселков. Нет построек из серо-зеленого необожженного кирпича, которых много в китайских районах.

День, когда отца уволили с работы, для всех нас был запоминающимся. Событие это по своему значению можно сравнить со стихийным бедствием, равным пожару или землетрясению. С того дня прошло почти семьдесят лет. Мне было всего десять годков, но я, как сегодня, помню тот день и час, когда мы с тревогой ждали возвращения отца. Помню, как светило солнце, выражение лица матери, ее задумчивость.

Отец пришел какой-то странный, потухший. Будто из него выдернули стержень, не позволявший ему согнуться. Видя нашу тревогу, улыбнулся, протянул матери какой-то сверток и тихо сказал:

– Все, Мотя! Отработался.

Мама развернула сверток, из него выпал коврик, который мама сшила отцу, чтобы брюки не лоснились от стула. Больше эта вещь отцу не понадобилась. Для него начиналась другая жизнь.

Брат Владимир

Он родился в 1921 году, перед самым отъездом семьи из Владивостока на КВЖД, и грудным младенцем принял на себя все трудности переезда. Мама считала, что она застудила его в пути, и этим объясняла его вечные хвори. То корь, то желтуха, то воспаление легких или еще что-нибудь обязательно. Как будто бы специально в противоположность мне. Я был полненьким, никогда не болел, рос если не храбрым, то нахальным ребенком. У него все наоборот: хилый, плаксивый, трусливый и всегда нездоровый. Я не ревел, даже когда отец меня лупил, чем приводил его в бешенство. За большие, торчащие в сторону уши отец прозвал Вовку Ушастиком и еще в младенческом возрасте решил, что он будет музыкантом. Объяснял это, перефразируя Маяковского, так:

– Раз Бог дал ему такие уши, значит это кому-то нужно!

Ко всем Вовкиным качествам нужно добавить жалостливость и отсутствие хитрости, и я этим безжалостно пользовался.

Владимир

Харбин. 1929

Дадут нам две одинаковые шоколадки, я свою быстро съем, а вокруг Вовкиной, которую он к тому времени только облизал, начинается игра.

Я прикидывался собачонком, прыгал, лаял, кувыркался, чтобы развеселить братишку. Он втягивался в игру, радовался. Собачку звали Бобиком. Вдруг Бобик заболел, упал на бок, начал жалобно скулить. Вовка готов заплакать. Бобик подсказывает: чтобы выздороветь, ему нужен кусочек шоколадки. Не задумываясь, братишка отламывает кусочек от своей плитки и отдает Бобику, а тот сразу выздоравливает, начинает кувыркаться, лаять, пока братишка не развеселится снова. Через минуту у Бобика новый приступ… и все повторяется до тех пор, пока не кончится Вовкина шоколадка.

Бобик был неистощим на выдумки, если нужно было что-нибудь «выдурить» у братишки.

Когда родители узнали о моих проделках, меня наказали, а потом долго смеялись. С тех пор в нашей семье, когда речь заходила о нечестной сделке, употреблялось кодовое выражение, непонятное другим: «Сыграем в Бобика!» Так мой Бобик вошел в историю.

В четыре года к Вовке в дом пригласили музыканта-скрипача Смирнова, который когда-то играл в оркестре Мариинского театра в Санкт-Петербурге. Скрипач пригласил Вовку к столу и простучал на крышке стола что-то неразборчивое. Мы сидели кругом и ждали, что из этого получится. Музыкант попросил Вовку простучать то, что все мы слышали. Вовка постучал пальчиком. Скрипач снова затарабанил по столу что-то более сложное. Вовка повторил за ним и этот перестук.

Смирнов сказал:

– Да! И память, и слух многообещающие! Купите ему скрипку-четвертушку, а я берусь научить его играть.

С тех пор регулярно, три раза в неделю по два часа, начались Вовкины музыкальные мучения, стали из него делать скрипача. Платили музыканту 4 рубля в месяц, во вторник – стакан чаю с лимоном и булочкой, а в четверг и субботу – обед из трех блюд.

Интересный, культурный, в высшей степени интеллигентный человек, Смирнов так привязался к Вовке, столько вкладывал в него терпения и такта, что через год Вовке уже нравилось у него заниматься. Смирнов определил у Вовки абсолютный музыкальный слух и подготовил его так, что еще до школы Вовка выступал с сольными концертами в общих программах и награждался аплодисментами.

Все-таки рос Вовка очень слабохарактерным и чувствительным. Может, музыкант и должен быть таким?

Когда иногда по вечерам мама рассказывала нам детскую сказку, где злые люди обижали маленького мальчика, он мог вдруг расплакаться. Если мы вдвоем с ним что-нибудь натворили, наказывали только меня: во-первых, я старше, а во-вторых, здоровее, и любая порка, по мнению отца, мне пойдет на пользу. Если музыка давалась Вовке легко и он ее любил, то все другие науки он постигал с трудом и очень небрежно. Тут даже отец ничего сделать с ним не мог, а мать заступалась за него, потому что он слабенький.

Разница между нами в три года, учитывая, что меня отправили в школу в неполных шесть лет, развела нас с ним по разным углам. Все мои товарищи, как правило, были старше меня на два года, Вовку в наши ребячьи дела мы не брали, и он находил себе друзей среди сверстников, а в наши дела не вникал. Но иногда в общих забавах выяснялось, что он совсем не такой «забитый», каким казался. Был он удачлив, расчетлив, отличался меткостью и умением рисковать в детских азартных играх. Была, например, очень распространенная игра «в картинки». Каждая фабрика, выпускавшая сигареты, вкладывала в коробку серии красивых картинок на какую-нибудь тему. «Camel» вкладывал портреты голливудских звезд, а китайские фирмы – фигуры воинов из древних мифов или лошадей, собак, птиц редких пород. Реклама обещала крупную премию каждому собравшему серию целиком. Находились простаки, которые верили этому и просаживали все свои деньги для сбора таких серий. Только мы, шестилетние пацаны, уже понимали обман таких реклам. Ни одна фирма никогда не выпускала серию картинок полностью.

Кстати, отвлекусь, недавно в одной из центральных газет прочитал я в заметке «Сладкая жизнь», как одна десятиклассница, поверив такой рекламе солидной иностранной фирмы, решила собрать коллекцию вкладышей, чтобы получить обещанный автомобиль. Она истратила все свои деньги, приворовывала у родителей, заняла миллион у подруги и, запутавшись в долгах, решила отравиться. Спас ее счастливый случай. Родители рассчитались с ее долгами. Уверяю, 75 лет назад ни один из пятилетних ребятишек из нашего детства на такую «дешевку» не попался бы.