Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Рассказывая о своем детстве, отец вспоминал:

– Собранных отовсюду «олухов царя небесного» (любимое выражение отца) в этом казенном богоугодном заведении кормили, одевали, учили грамоте и… пороли периодически.

Вырос отец в убеждении, что без ремня сделать из ребенка нормального человека невозможно. Когда лупил меня, приговаривал в такт ударам:

– Меня били через день и сделали человеком, а тебя, сукиного сына, нужно лупить каждый день, чтобы из тебя что-нибудь получилось.

Удивляло меня то, что о своих родителях он никогда не вспоминал, словно не было их у него. Никогда не писал никому и ни от кого не получал писем. При живом отце – круглый сирота. Где и когда потерялся след моего деда Григория Христенко, так я и не узнал. Весь разгул отцовской юности и отрочества, наверное, можно объяснить желанием наверстать упущенное в несостоявшемся обидном детстве.

Магазин, в котором работал отец, и швейная мастерская, где училась искусству шитья Мотя Кумпан, располагались в одном здании возле памятника Гоголю. Сюда в обеденный перерыв выходили швеи и приказчики, чтобы поболтать «про жизнь». Здесь родители познакомились, а затем и свадьбу вскоре сыграли.

Когда пришлось мне вместе с мамой быть в Полтаве, показала она мне этот бульвар и памятник Гоголю, у которого проводили короткие минуты обеденного перерыва они с ухаживавшим за ней отцом. Нужно было видеть, как порозовели ее щеки при воспоминании о молодости у того самого заветного места. Она показала мне парадный подъезд бывшего главного входа в магазин, где часто ожидала отца, и тот подвал, в котором работала ученицей швеи. Даже через пятьдесят лет, побывав возле этих свидетелей ее девичьих лет, я не могу побороть в себе волнение.

В 1916 году отца забрали в военный железнодорожный батальон и послали во Владивосток. С ним поехала наша будущая мама. Многие детали того времени часто вспоминались в семейных разговорах. Смешные и грустные, всего хватало. Рассказывали и смеялись, вспоминая, как отец (заядлый картежник), проиграв все в долгом вагонном путешествии, отыгрался, поставив на маму.

Начинал свою карьеру отец в роли клепальщика, но увлечение переписыванием стихов не оставил, заодно развивал память, некоторые поэмы знал наизусть. Военное лихолетье медленно затухало. Советским Владивосток стал только в 1924 году. Жизнь постепенно нормализовалась. Стал отец хорошим клепальщиком, а задатки лидерства и организаторские способности сделали его бригадиром. Долго в нашем доме на стене висели несколько грамот: «За отличный труд», «За высокие показатели» – заслуженно полученные отцом в то время.

Увлеченность литературой и артистизм в сочетании с колоритной фигурой борца-тяжеловеса заметно выделяли его из общей массы. И здесь, во Владивостоке, он продолжал свое салонно-лирическое образование. Переписывал стихи, часто мелодекламировал их под гитару и пользовался успехом. Может быть, поэтому через некоторое время его повысили по службе. Снова по своей системе в новом альбоме ежедневно переписывал каллиграфически любимые песни и стихи.

Где учился отец столярному делу? Но то, что он делал, должно было служить века. Дубовый стол стоял на ножках из квадратных брусков размером 10 на 10 сантиметров. Сдвинуть с места его могли только двое. На этом столе мне устраивали постель, а чтобы я не скатился во сне, на ночь к столу прилаживались борта. Запомнился момент, когда была изготовлена одна из боковых спинок детской кроватки. Перегородки делали ее похожей на лестницу. Приставив эту лестницу к стене, отец говорит мне:

Отец

Владивосток. 2 сентября 1917

– Ну, давай лезь. Бери свою первую высоту. Изготовил отец маленькую скамеечку для мамы, чтобы удобно было сидеть, когда приходилось чистить картошку. Маленькая да удаленькая: мама ее с трудом передвигала, а много лет спустя на нее ставили во время ремонта двигатель от автомобиля. Такая универсальная скамеечка.

Первое время после приезда в Харбин жили мы на частной квартире у госпожи Мелехиной в пригороде Чен-ян-хэ. Это здесь развернулись столярные успехи отца. Надо было обустраиваться, а на покупку мебели денег не хватало. Зато можно было выписать доски со склада и все сделать самому. Прожили мы здесь недолго, но запах стружек и опилок мне запомнился на всю жизнь. Все время отец что-то мастерил.

Из Чен-ян-хэ переехали мы в казенную квартиру в другой пригород, который был еще ближе к Пристани. Несколько двухэтажных домов здесь принадлежали железной дороге, их окружали сплошные глинобитные фанзы, в которых жили китайцы. Для железнодорожников здесь же стояло капитальное каменное сооружение, похожее на дворец. Называлось оно Механическое собрание, или Мехсоб. Был здесь зал для торжественных вечеров и танцев, комнаты для занятий кружков, детские игровые комнаты и многое другое. К Мехсобу примыкал парк, в котором было много зелени, фонтаны с плавающими в них черепахами, качели и удобные для отдыха скамейки.

Семья

Харбин. Конец 1920-х

Если находилось у отца свободное время, он проводил его в спортивном манеже среди гиревиков и борцов. К своим спортивным увлечениям отец добавил велосипед. Появился у нас велосипед знаменитой марки «Дукс». Он был дорожным, но отец заказал для него специальный хромированный руль, гнутый по форме гоночных, и выезжал на нем на стадион.

В городе был хороший стадион и велотрек с деревянными виражами. Любители-гонщики по воскресеньям устраивали на этом треке настоящие спортивные праздники с тотализатором и призами.

Стадион в Харбине

1920-е

Все, что делал отец, отличалось основательностью.

А велосипедом он увлекся основательно, посещал все соревнования, приглашал к себе домой спортсменов, ввязывался во всякие велопробеги и везде таскал за собой меня. С тех пор, наверное, я прикипел любовью к велосипеду и сохранил это чувство до сих пор.

Увлечение каллиграфическим правописанием помогло отцу стать грамотным. Трепетно относился он к порученному делу. То, что не успевал сделать за день, приносил домой и сидел над работой вечерами. Обязательный был человек, и нам такое же качество привил. Спасибо ему за это!

Жили мы на фунты, аршины, дюймы. Метрических мер в то время в Китае не применяли. Ходили русские рубли и китайские «даяны», латунные китайские монеты с квадратной дыркой и русские медяки. В обращении встречались золотые рубли царской чеканки. Все принималось и обменивалось в любой лавке без проблем.