Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Харбин. 1933

Почему заказчицы всегда были довольны мамой? Она умела выбрать для них из массы моделей в модных журналах именно то, что им больше всего подходило. Терпеливо выслушивала их не всегда справедливые претензии и могла по нескольку раз переделывать платье, чтобы заказчица ушла довольной. Мама обладала удивительным терпением и тактом.

Когда отец потерял работу и ходил некоторое время в поисках новой, мама находила для него утешительные слова, ни в чем не изменила заведенный в доме порядок, только все шитье сдвинула на ночь и, по-моему, никогда не отдыхала.

Однажды Вовка, как обычно, подошел к маме и попросил ее спеть «Чайку». Мама немножко помолчала, подумала и тихо запела:

– Вот вспыхнуло утро, румянятся воды… – и вдруг разрыдалась так сильно и несдержанно, как никогда до этого.

Мы кинулись ее успокаивать, обнимать, а она, прижавшись к нам, рыдала еще горше. Теперь я понимаю: это был момент, когда интимные отношения между нашими родителями дали трещину. Наверное, в тот момент сравнивала она себя с подстреленной птицей. Но тогда мы были настолько малы, что ничего не поняли.

Еще была мама талантливым рассказчиком. Умела так построить рассказ, придать выдуманным героям такие запоминающиеся имена, что слушали мы раскрыв рты и боясь пошевелиться. Увиденная нами кинокартина «Морской ястреб» после материнского пересказа стала отправной точкой наших представлений о добре и зле, богатстве и нищете, правде и лжи.

Бедная, дорогая, любимая мамочка! Сколько испытаний выпало на твою долю, и как несправедлива была к тебе судьба!

Как трепетно и покорно хранила ты любовь к нашему не всегда справедливому, не всегда достойному твоего чувства отцу.

И мы, дети твои, столько раз досаждавшие тебе своими выходками и причудами, так и не слышали от тебя грубого окрика или наказания.

Борис и Владимир с мамой

Харбин. 1930-е

Даже разведенная, униженная и оскорбленная, ты первая рванулась с передачей к тюремному окну, узнав об аресте мужа. Нет предела твоему благородству и доброте! А дальше на твоем пути – сплошные чертополохи. Какое-то нелепое следствие, обвинение в действиях, названия которых ты не всегда понимала, и дикий произвол власти, невозможный ни в одной стране мира. Тебя приговорили к заключению. Представляю себе маршруты этапов, когда тысячи изнуренных людей, опустив головы, бредут, едва передвигая ноги, по пыльной дороге. А по бокам – конвойные солдаты с винтовками и овчарки, натасканные на людей. В одном из писем Владимир сказал, что ты прошла через челябинскую пересыльную тюрьму. Проходя сегодня мимо этого места, я останавливаюсь, замираю и пытаюсь представить себе вывод этапа из этих ворот и тебя, бредущую в толпе осужденных. За что? Так и не будет ответа на этот вопрос.

Здесь нашла тебя твоя сестра Груня и сумела получить от тебя доверенность на право распоряжаться нашим имуществом. Я понимаю твое состояние в тот момент, сам прошел все ступени этого ада. Но тогда ты совершила поступок, имевший суровые последствия для всех нас: тебя, меня, Вовки. Как не подумала ты, что Груня – это исчадие ада, что ей нельзя доверять ни в чем! Не вспомнила, что еще в Полтаве, когда ты заработала себе на первые выходные ботинки, она крала их у тебя, оставляя босой перед свиданием с папой. В твоих сапожках она бегала на свидания с кавалерами, а тебя оставляла заливаться слезами. Твоя бесконечная доброта и безмерная жадность Груни на этот раз стоили жизни тебе, неприятностей Вовке и едва не погубили меня. Груня – черный ангел нашей семьи.

Тебя выслали на остров Муйнак в Аральском море, определив небольшой по тем временам срок: пять лет. До сих пор едва сдерживаю слезы, вспоминая, как на мой лагпункт № 17 в Унжлаге пришла твоя единственная и последняя посылка с маленькой запиской. Лагернику – от лагерницы. В посылке – несколько высохших луковиц, пакетик сахара и сухая наструганная морковь. Ты писала, что живешь хорошо (для цензуры), советовала мне беречь себя от цинги и пеллагры, которая у вас, на острове Муйнак, а у нас, в Унжлаге, косила заключенных сотнями. Объясняла, как пить чай с сухой морковью, когда нет сахара. Спасибо, родная! Я знал, чего стоила тебе эта посылка, и плакал.

На этом наши связи оборвались. Мне советовала, а себя не уберегла. Пеллагра скосила тебя, сделала полутрупом. Интересная болезнь, на воле многие не знают такого названия, а она разрушает человека в четыре приема. Сначала шелушится кожа, это первая стадия, d1 – дерматит, потом наступает d2 – дистрофия, крайняя степень истощения. На очереди d3 – деменция, слабоумие, и, наконец, приходит d4 – дисфункция. Это нарушение связей между действиями внутренних органов и желез внутренней секреции. Сумма этих четырех d1+d2+d3+d4 = D. Большое D – значит смерть. Многие из этих стадий необратимы, если вовремя не изменить состав витаминов в питании, не обеспечить специальный уход. Хитрое и умное начальство ГУЛАГа, чтобы не портить статистику по графе «смертность», с согласия правительства обреченных заключенных «актировало», выпускало на свободу, чтобы они умирали «на воле», как все порядочные люди. И тебя, милая мамочка, «актировали», чтобы ты своим ходом добиралась до Ташкента.

Был я в этих местах спустя двадцать лет. Был на Первомайской, в нашей последней квартире, нашел людей, которые помнили тебя и знали всю твою историю. Они рассказали мне о поразительной проворности Груни, когда она вывозила наши вещи. От них я узнал, что ты вернулась почти слепая, так как несколько лет обшивала жен лагерного начальства почти в темноте. Была крайне истощена (дистрофия). Негде было тебе притулиться, некому подать руку помощи. Квартиры, после того как из нее вывезли все вещи, ты лишилась. Одна из твоих старых знакомых-заказчиц выпросила для тебя место уборщицы в школе, там же тебе разрешили занять место под лестницей, вместе с ведрами, тряпками и метелками. Но пеллагра так просто не отпускает. Там же, под лестницей, ты и умерла в 1946 году. Похоронили тебя на Куйлюкском кладбище, как бездомную. Для такой категории граждан никаких записей в кладбищенской литературе не ведут, и где твоя могила, никто мне сказать не мог.

Может, кто-нибудь объяснит мне, почему Груня не приехала к тебе, узнав о твоем освобождении? Она могла это сделать еще в 1943 году, когда немцев вышибли из Полтавы, а дорога на Ташкент была открыта. Продавая твои вещи, она подкармливала еще нескольких «причиндалок», кружившихся возле нее всю войну, а тебе высылала иногда почтовые переводы на 50 рублей, за которыми дойти до почты сама ты не могла. И что можно сделать на 50 рублей для человека, умирающего от истощения, которому нужен специальный уход? Чтобы ты умерла в 1946 году, Груня приложила свою дьявольскую руку. Будь она проклята в веках.

В моих руках – фотография, где ты вместе с двумя дочерьми хозяина, у которого мы снимали квартиру в 1933 году на 1-й Деповской улице. Не устаю любоваться твоей красотой, стройностью и величавостью. Скульпторы и художники могли предложить тебе быть моделью для какой-нибудь композиции. Есть и другая фотография, маленькая, на пропуск (может быть, в ту школу, где прошли твои последние дни?), где ты снята после возвращения с острова Муйнак. Разница во времени – десять лет, а в лицах – все сто.

Мама с подругами

Харбин. 1933

Прощай, родная, любимая, незабываемая мама!

Почти всех, кто уничтожил нас, уничтожили пришедшие им на смену, а тех – следующие за ними. Это стало настолько естественным, что когда десять лет назад попробовали остановить эту машину взаимоуничтожения, то оказалось, что выведенная за семьдесят лет порода «советских людей» нормальный мир, без крови, построить не может. Вот теперь кувыркаемся в бесконечном потоке реформ «перестроечного периода» в «новых экономических условиях».

Наш отец

Что я знаю о своем отце? Совсем немного. Как жаль! Сколько интересного, поучительного и забавного можно было бы рассказать об этом человеке! Думаю сейчас об этом и пытаюсь оправдаться задним числом. Объяснить можно, но что проку в том. Пока я был мал годами и жили мы сравнительно благополучно, никакие вопросы мне в голову не приходили. Стал взрослее, обстоятельства так круто изменились, что отцу было не до меня. Конечно, это слабенькое оправдание. Другого не придумать. Да и не поможет никакое утешение, вернуть утраченное невозможно. Говорят в таких случаях: «Поезд ушел, к сожалению!»

Самое большое событие в нашей зарубежной жизни – это увольнение отца с работы на КВЖД в 1929 году. Знаю наших знакомых, которые не выдержали этого испытания. Сдав паспорта, сделавшись эмигрантами, они так и не смогли приспособиться к той жизни. Через два года мы встретили их опустившимися, утратившими интерес к жизни. От них отшатнулись советские люди и не приняла среда белоэмигрантская. Один из них наложил на себя руки, другой пристрастился к наркотикам.

Ничего подобного с нашим отцом не случилось. Стойкости и самолюбия ему всегда хватало. Пошел разнорабочим к хозяину в какой-то гараж. Работал за гроши, но хотел быть ближе к автомобилям, так как в это время поступил на курсы водителей. Когда получил права шофера, взял в аренду легковой автомобиль и выехал на городскую трассу, работал таксистом.

Переход от чистого рабочего места служащего к суровым условиям работы на стареньком автомобиле отец принял спокойно. Сложное приютское детство и трудное продвижение по службе – от молотобойца до бухгалтера – не сделали его белоручкой, никакой работой он не брезговал и нас приучил к тому же. В молодости был он строг, справедлив и обязателен. В доме на видном месте висел солдатский ремень как символ неотвратимости наказания за непослушание и неисполнительность.