Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Юность

Техникум, его история и истории, которые там были

Во время военного конфликта на КВЖД, когда кому-то показалось, что можно устанавливать новые порядки, в наших учебных планах появились некоторые изменения: отменили новейшую историю, ввели китайский язык, сделали еще что-то не запомнившееся. В классе появился «сянь-шен» – по-китайски учитель. Восприняли мы эту новость по-разному. Самые рьяные призывали бойкотировать уроки сянь-шена, большинство осталось безразличными, а мне было просто интересно. Все новое мне всегда нравилось. Учитель китайского был человеком особенным. Прежде всего, он был не китаец, из Маньчжурии, отличался высоким ростом, светлым лицом, на котором можно было заметить румянец, мощным телосложением. Ничего такого за китайцами мы не знали. Уроки его были интересными. Кроме того, что само введение в новый язык он подал нам здорово, интригующе, свои уроки он часто прерывал рассказами об истории Китая и, в частности, народности маньчжур, к которой принадлежал сам, и древнем государстве Маньчжурии. Оказывается, в XVII веке могущественное племя маньчжур, населявших северо-восток Китая, завоевало Корею, Монголию и сам Китай, установило правление своей династии Цин над всеми территориями, создало могучую по тем временам армию и, может быть, существовало бы до сих пор, если бы не преобладающая численность китайцев, среди которых растворилось племя маньчжур, ассимилировалось настолько, что потеряло свое главенствующее положение. «Теперь, – говорил он, – трудно найти настоящего маньчжура, я – последний из могикан!» В китайском языке четыре тона, каждый тон меняет значение слова настолько, что запоминать нужно все четыре слова и не ошибиться при выборе тона. Он говорил: «Если вы будете знать 600 китайских слов, вы сможете объясниться с любым китайцем. Таким тезаурусом обладает средний китаец-кули, нигде и никогда не учившийся. Если сумеете овладеть запасом в 2000 слов, будете считаться интеллигентом. 5000 слов – это запас монахов-буддистов, пишущих книги. Отдельной строкой идет знание иероглифов – это есть то, что называется „китайской грамотой“». О себе сянь-шен говорил, что владеет не более чем 2500 словами, скромничал, наверное. Насколько он был образован, говорит такой пример. От него мы узнали, что в словаре Пушкина около 24 500 слов, а у Шекспира всего 18 000. И объяснял, что это не потому, что Пушкин в полтора раза грамотнее, а потому, что в русском алфавите 33 буквы, а в английском – только 28, у Пушкина было больше возможностей сочетания перестановок. Мы слушали рассказы сянь-шена с раскрытым ртом. Но конфликт на КВЖД закончился, старая администрация быстро отменила всякие нововведения, восстановила прежние программы, китайский язык из учебных планов исчез. Вместе с ним не стало сянь-шена, а зря. Многие из нас успели к нему привязаться.

Запомнилось, что говорил он на чистом русском языке, без акцента, с петербургским произношением старинных русских слов, которыми многие из нас никогда не пользовались.

Ходил среди нас слух, что наш сянь-шен профессиональный разведчик. Только что ему среди нас было нужно?

В 1932 году японские милитаристы, никогда не оставлявшие надежды на полное овладение Северо-Востоком Китая, начали планомерное продвижение своих интересов в этот район. Главным препятствием японским экспансионистским планам считалась Китайско-Восточная железная дорога, где советское присутствие было очень нежелательным для японцев. Что же делать с детьми советских граждан, заканчивающих средние школы? Их набиралось несколько тысяч. Где-то кто-то задумывался над этим, самые дальнозоркие политики понимали, что на долгое мирное сосуществование с агрессивной Японией рассчитывать не приходится. Организовать вуз по примеру тех, что действовали в СССР, посчитали нецелесообразным: слишком хлопотно. Остановились на предложении открыть техникум с трехлетним циклом обучения. Так в сентябре 1933 года в Харбине возникло новое учебное заведение под названием «Индустриально-транспортный техникум КВЖД для детей граждан СССР». Таково его полное официальное название. Было в нем несколько факультетов: электротехнический, автодорожный, дорожно-строительный и химико-технологический, готовивший химиков-технологов для жиропищевой промышленности. Почему я остановил свой выбор на последнем, до сих пор объяснить не могу. Чем он меня привлек? Не понимаю. Может быть, только тем, что остальные три факультета никак не интересовали. Случайный выбор, о котором я никогда не жалел, во многом определивший мою судьбу в дальнейшем. Решение о Техникуме было принято в конце 1932 года, где-то незаметно для нас шла подготовка к его организации, а летом 1933-го все необходимые строительные дела были завершены. Пришли мы осенью на все готовое и не узнали многих кабинетов и аудиторий. Директором назначили знакомого нам Иннокентия Ильича Башмакова. О помещениях вопрос не стоял: два огромных корпуса бывшей гимназии генерала Хорвата, где до этого размещалась средняя школа для советских детей, легко приняли в свои стены новое оборудование, приборы, образцы техники и машин. Теперь я понимаю, как это непросто, а тогда появление экспериментальной гидрогенизационной установки для превращения жидких растительных масел в твердые жиры посчитал само собой разумеющимся. Да, надо сказать, по богатству и оснащению наши аудитории и особенно лаборатории были под стать научно-исследовательскому институту. Соответственно подобрали преподавателей и технический персонал. Демонстрация опытов проходила так захватывающе интересно, что впечатления и знания остались на всю жизнь. Много в жизни моей было маленьких и больших удач, только годы, проведенные в Техникуме, нельзя сравнить ни с чем, я считаю их самыми счастливыми, полезными и памятными в своей судьбе. Почему я пишу слово «Техникум» с большой буквы? Потому что его роль, его значение в моей жизни можно сравнить только с Отцом и Матерью, давшими мне жизнь. Если говорить правду, то всеми своими знаниями, технической подготовкой, успехами в высшей школе, авторскими свидетельствами и работой над диссертацией я обязан Техникуму и тому коллективу преподавателей, с которыми счастливо связала меня судьба. Вечная память и неизбывная благодарность навсегда остались в моей душе.

Сам процесс обучения изначально был ориентирован на подготовку техников-универсалов. Не было такого теоретического курса, который по ходу не подкреплялся бы лабораторными работами на небольших промышленных установках. Мы давили масло на современных фильтр-прессах, варили мыло хозяйственное и туалетное на вполне современном оборудовании, работали с гидрогенизаторами, умели обращаться с компрессорами, насосами, двигателями внутреннего сгорания и с каждым годом чувствовали себя увереннее. Вспоминая Техникум, не могу не сказать несколько добрых слов в адрес наших преподавателей: Патушинского, Лундстрема, Житова и других, сделавших много для того, чтобы им за нас не было стыдно. Спасибо вам вечное, дорогие наши наставники! Спасибо администрации КВЖД, не жалевшей средств и энергии для организации в Харбине такого образцового, показательного учебного заведения!

При Техникуме была огромная библиотека. Именно там по инициативе Гоши Соснина проводили мы многие часы за просмотром редких книг классиков и философов. Был большой внутренний двор, в котором проходили занятия спортом и внутритехникумовские спортивные соревнования. Поощрялись и отдельные спортивные результаты, и коллективные успехи. О последних стоит рассказать. Нигде и никогда ничего подобного не происходило. Каждый факультет выдвигал свою команду в пятьдесят человек. Выбирали самых спортивных, самых умных, самых находчивых, самых-самых… Составляли программу соревнований специально приглашенные люди, готовилось, как сейчас бы сказали, театрализованное шоу под названием «Спортивная производственно-техническая эстафета». Все команды выходили на стадион в специально сшитой для каждой красивой форме. Множество судей, тоже в форме, занимали свои места на этапах. Под торжественную музыку (гимн играть было запрещено) поднимали флаг соревнования. Выстрел стартового пистолета срывал с места бегунов, им предстояло пробежать четыре этапа по 80 метров, передавая эстафетную палочку. На последнем этапе эстафету принимали автомобилисты, только возле них стоял автомобиль, с мотора которого были сняты какие-то детали. Нужно было поставить детали на место, завести машину и быстро выехать со стадиона, чтобы пройти контрольный этап (20 километров) в городе. Пока автомобилисты возились с машиной и где-то ездили, на стадионе продолжались спортивные игры. Здесь достигнутые результаты пересчитывали в баллы в зачет командам. Вернувшиеся автомобилисты передавали эстафету дорожникам, а те, до этого спокойно сидевшие на куче бревен и досок, начинали лихорадочно строить мост. Когда они его заканчивали и сдавали эксперту, эстафетная палочка вновь передавалась автомобилистам, которым предлагалось переехать через этот мост, чтобы, сделав круг по стадиону, подвезти и передать эстафету группе девчат, вооруженных арифмометрами (самая быстродействующая техника тех времен). Только тогда девчонки могли получить от судьи пакет, в котором им была приготовлена задача, связанная с какими-то сложными расчетами. От них эстафета переходит к электрикам, которые протянут линию и организуют связь, затем секретарям-машинисткам, чтобы они вскрыли пакет и перепечатали рукописный текст, потом в работу вступят химики, которым придется определить химический состав неизвестной смеси, налитой в колбу. Химики передают палочку-эстафету опять бегунам. На этот этап, где одиночка-бегун может поправить дела всей команды, ставят самых лучших спортсменов. Когда тот одолеет свои 400 метров, он передаст эстафету велосипедистам, а те, снова переехав через только что построенный мост, сделают четыре круга по дорожкам стадиона и привезут эстафету главному судье, ожидающему их на финише. На большом демонстрационном экране все время меняются цифровые показатели баллов, набранных командами. Каждое изменение показателей встречается ревом болельщиков. Пока одни состязались в скорости, другие набирали баллы на метании гранаты, толкании ядра, прыжках в высоту и длину, метании копья и диска. Фиксировались первое, второе и третье места, соответственно распределялись баллы. Стадион был переполнен, школьники приходили с родителями, праздник устраивался для всего города, вход был свободным для всех желающих. Не обходилось без приключений: один мост не выдержал проезжавшего по нему автомобиля и медленно, как в кино, завалился. Одна группа девчат что-то напутала в расчетах и сквозь свои слезы и улюлюканье соперников переделывала свою работу, химики умудрились в своих анализах не обнаружить два элемента. Были и другие накладки, но общее удовольствие все получали огромное. Праздник занял чуть более четырех часов, погода не подвела. Чествовали победителей в индивидуальных видах спорта, команды, занявшие первое и второе места, и тех, кто отличился на своем этапе внутри команды. Я, например, выступал за химиков с анализами, сделал их быстрее других и не допустил ни одной ошибки. За это меня премировали набором химической посуды для опытов в домашних условиях.

За время, прошедшее с момента поступления в техникум, я сильно изменился. Стал содержательнее, серьезнее. От круглых форм ничего не осталось, похудел, на носу проявилась горбинка, стали выдаваться скулы. Поступил на первый курс с ростом 157 сантиметров, а уходил с третьего курса с ростом 178 сантиметров. Ну а кличка «Христос» так со мной и осталась.

Запомнились горячие завтраки, которыми под контролем родительского комитета кормили нас в столовой Техникума. Позволить себе дома такую роскошь мы не могли, поэтому я старался напихать в живот, сколько влезет, под видом конкурсов «Кто больше съест?». Например, если пара солидных пирожков с мясом и кружка какао считались нормой и не все с ней справлялись, то я брался съесть десяток. И ничего, только отдувался. В связи с этим вспомнилась такая деталь. Столовая была в углу на первом этаже одного корпуса, а занимались мы в разных местах двух огромных корпусов. В столовой нас кормили в две смены, в перерывах, при переходах в столовую в коридорах двигались такие толпы, что пробиться сквозь них преподавателям было невозможно. Директор издал приказ: «При переходах в столовую и на занятия из одного корпуса в другой группы должны ходить строем по одному». Долго этот приказ не выполнялся, и все попытки заставить нас ходить строем заканчивались ничем. Но однажды всех потрясло, когда ребята с автодорожного факультета, построенные по росту, четко в ногу прошли по всем коридорам. Как это случилось? Кто их надоумил? Осталось тайной. Только с тех пор стали ходить строем все группы, стараясь перещеголять друг друга четкостью шага и строя. Загадочна подростковая психология поведения.

Вход в Техникум был возможен только через два парадных подъезда. Строго соблюдался пропускной режим. Стояли на вахте крепкие дядьки, прошмыгнуть мимо которых не мог никто. К такой системе всех приучили с первого класса средней школы, которая размещалась в этих же корпусах. С собой, естественно, всегда носили удостоверение-пропуск. Любое нарушение дисциплины пресекалось очень просто: преподаватель отбирал у тебя удостоверение, а чтобы вернуть его, нужно было объясниться с директором. Пройти на занятия, преодолеть заслон на входе в Техникум без пропуска не удавалось. Вроде простое дело, а начатое с первого класса, оно сделало нас послушными на все десять лет учебы. Были даже попытки ввести единую форму, но дальше третьего класса они не прошли.

Где-то сохранилась фотография, на которой я и Вовка сняты в новенькой форме перед началом учебного года. Форма красивая, и материя, из которой она сшита, не знавшая износа, называлась «чертова кожа». Особая гордость – фуражка с кокардой, символизирующей что-то имеющее отношение к образованию. Случилось непредвиденное: все эмигрантские пацаны, объединенные в отряды «бойскаутов», договорились ловить, лупить, обливать грязью, валять в пыли одетых в форму советских ребятишек. Полиция, как всегда, только развела руками. Пришлось родительскому комитету бить отбой. Не получилось с формой, но никто из нас не жалел, а «чертова кожа» действительно служила нам в виде рубашек и брюк долгие годы.

Борис и Владимир Христенко

Харбин. 1929

Многому мы научились за годы, проведенные в Техникуме, но и от себя вносили некоторые корректировки в учебный процесс, когда заданный результат какой-нибудь контрольной работы можно было получить без больших трудов. Большим успехом среди ребят пользовался изобретенный мною метод выполнения лабораторных работ по аналитической химии, который мы назвали «На навеску – столько, на 100 – икс».

Все контрольные работы по этому предмету сводились к определению содержания какого-нибудь элемента в массе другого. Например, железа в руде или меди в купоросе и т. п. Все эти задачи решались уныло-однообразно и утомительно долго, а главное – одинаково. Берется навеска какого-то исходного вещества, измельчается, высушивается до постоянного веса, то есть до полной потери влаги, потом с навеской проводят ряд реакций с различными реактивами. Полученные продукты отфильтровывают, отделяют от возможных примесей других элементов, прокаливают или высушивают до постоянного веса то, что осталось от навески, и определяют в процентах (!) содержание этого остатка в первоначальной навеске. Вот и все. Только тот, кто взвешивал на аналитических весах с точностью до четвертого знака, может оценить этот труд, так как взвешивать в таких работах приходится по сто с лишним раз, и каждый раз до четвертого знака. Можно одуреть от такой работы, а можно ничего этого не делать. Не зря мне ребята хотели выдать патент на изобретение. Все очень просто, надо только знать, от какого куска руды отбита эта навеска. Десятками опытов до нас установлено, что в этой руде от 29 до 32 % железа. Берем что-то среднее, например 30,8 %, составляем пропорцию для обратного счета, то есть пишем: на 100 % приходится 30,8 %, а на 1,5436 г навески придется X (икс) прокаленного остатка. Находим X. В данном случае он равен 0,4754 г. Теперь изображаем процедуру прокаливания и сушки до постоянного веса, только обратным ходом, то есть берем 0,4754, прибавляем вес бюкса (стаканчика, в котором якобы взвешивали остаток после прокаливания), тоже пишем цифру до четвертого знака, а все бюксы в лаборатории тысячу раз до нас взвешивали: выбирай любую цифру, приплюсовывай, и так несколько раз, все увеличивая начальный вес, как если бы мы имели дело с влагой и сушкой. И так, двигаясь обратным путем, нужно пройти все операции, связанные с изменением веса, во всех реакциях и превращениях одного вещества в другое, пока выйдем на придуманную нами величину навески. Изобретение понравилось и сразу же пошло в ход. Преподаватель не мог нарадоваться успехам «аналитиков» и, конечно, рассказал об этом в учительской. Нашлась предательница среди наших ребят и «заложила» нас завучу, сразу вычислили «изобретателя» и всадили мне тройку по химии в диплом. Еле-еле потом исправили на «4», хотя по химии у меня всегда было «5».

В 1932 году Япония фактически оккупировала Северо-Восточные провинции Китая. Десятки диверсионных актов парализовали работу КВЖД. Время, прошедшее с 1929 года, было использовано для подготовки широкомасштабной агрессии против СССР на Дальнем Востоке. В первую очередь должна была решиться судьба железной дороги – экономического стержня всей жизни этих территорий. В 1933 году японские солдаты уже захватили все наиболее важные стратегические объекты, поставили своих чиновников на ключевые должности в управлении краем. Появились и всячески поощрялись фашистские организации, росшие как грибы. С подачи японской военной миссии возникло новое государство – Маньчжоу-Го, а 1 марта 1934 года с большим рекламным шумом появился император с коротким, как выстрел, именем Пу И. Провокации со стороны Японии навязывали новую войну Советскому Союзу. Только войны не получилось. СССР отказался от своих прав на КВЖД в пользу нового государства. Всем стало ясно, что советских людей здесь не потерпят, что только один вариант устраивает новую администрацию: ни одного советского человека возле железной дороги быть не должно. Здание Техникума, стены которого столько лет дарили нам тепло и уют, как и все остальное имущество КВЖД, переходило к новым хозяевам. К концу 1934 года стали сворачиваться по ускоренной программе специальные курсы, прошли выпускные экзамены, и к началу весны 1935 года нас подготовили к вручению дипломов об окончании Техникума. Обстановка последних дней напоминала фронтовую, казалось, сам воздух наэлектризован и готов взорваться. Люди ходили тихо и разговаривали полушепотом, не стало слышно смеха. Главным состоянием человека становилось тревожное ожидание очередных неприятностей.

В последние дни перед закрытием Техникума весь технический персонал был занят упаковкой приборов, демонтажом оборудования и ликвидацией лабораторий. Работы много, а штат мал. Пригласили добровольцев из тех, кто в нем учился. Я первым вызвался на такие услуги. Просто всегда любил возиться с техникой. Когда прошлись по остаткам материалов в мыловаренном отделении, я предложил сварить кубик туалетного мыла: зачем добру пропадать? Тем более вся аппаратура была исправна, даже пар в магистралях еще не отключили. Никто не возражал, но при одном условии: помогать не будем! Своих забот полон рот! Свистнул я друга своего Гошу Соснина, и через неделю перед нами красовался ровный кубик шикарного розового душистого туалетного мыла, не хуже по качеству того, что продают в магазинах. Кубиком его называют по форме ящика, в котором оно набирает прочность. Если освободить мыло от формы и пропустить через резальный станок, на руках останется 500 кусочков мыла размером 5 на 5 на 10 сантиметров. Целое богатство. Технический персонал не верил, что у нас что-нибудь получится, потому и не брался нам помогать, а когда получилось, все с удовольствием взяли себе по несколько кусков. Осталось и нам с Гошей. За помощь в упаковке приборов премировали меня набором дорогой химической посуды: колб, мерных цилиндров, бюреток, холодильников, экстракторов, ареометров, бутирометров, даже громоздкий аппарат Кипа всунули. Целая небольшая лаборатория. Настоящую цену этому дефицитному подарку я узнал, оказавшись в Ташкенте.

Борис с другом

Харбин. 20 мая 1935

Паспорт гражданина СССР мне вместе с дипломом выдали в 15 лет. Не положено? Да! Но в советском консульстве так спешили с отправкой бывших сотрудников КВЖД на Родину, что с такой мелочью не посчитались. О том, что мне всего 15 лет, узнали при выписке диплома. В этот момент многое выяснилось из того, что стало привычным, по записям в списках групп, передаваемых из класса в класс. Например, Женька Зуб оказался Зубенко, а Лешка Соловей – Соловьяненко. Так детские клички переходили в фамилии, и кто их первый в таком виде вписал в классный журнал, не знали. Вообще с моими документами все было в порядке: и паспорт, и диплом – на руках.

Улицы города

Путевая улица

Странно, но первое, что приходит на память, – это улица Путевая. Свое название она получила от проходящего по ней, как говорят, «главного хода», то есть железнодорожного пути, по которому грузы с КВЖД идут в сторону Севера, в СССР. У этой улицы нет второй стороны, фасады всех домов выходят к высокой железнодорожной насыпи. По всей километровой длине улицы сосредоточены злачные места: «опиекурилки», рулетки и, главное, публичные дома. Китайские, корейские, русские, японские. Последние называются «чайные домики». У каждого подъезда традиционный красный фонарь. Если в китайских, корейских и русских домах рады каждому посетителю, то в японский так просто не попадешь. Нужна рекомендация. За подъездами – целый лабиринт улочек, построек, номеров с удобствами и без.

В целом весь квартал – в распоряжении торговцев «живым товаром», обеспечивающих работой не одну тысячу человек. В китайских и корейских подъездах вас встретит представительная дама, предложит чай или кофе и положит перед вами несколько альбомов красоток на выбор. Разница – в цене удовольствия и времени, которое вы собираетесь здесь провести. Если выбранная вами жрица любви в этот момент занята, а никакая замена вас не устраивает, у вас примут заказ на определенное время. Остается внести деньги, и вы свободны. Все обитательницы этих домов худощавы, подтянуты и вежливы. Других не держат.

В русском доме утех – все не так. Выбирай любую, которая свободна, комплекция у всех примерно одинаковая, и цена услуг унифицирована: один рубль за час удовольствия. Женщины неряшливы, в застиранных халатах на голом теле, выходят на улицу и зазывают прохожих, особенно если те под хмельком. Тут же раскрывают халатики и показывают свои прелести. Конкуренция между ними сильная, в средствах не стесняются.

С приходом в город японцев два «чайных домика» превратились в целый городок с раздельным входом для рядовых чинов и офицеров.

Иногда к какому-нибудь (кроме японских) подъезду подкатывал экипаж, и нескольких красоток увозили надолго. Это называлось «их сняли», вернут не скоро.