Повесть о пережитом: читать начало книги онлайн

Если любому русскому человеку предложить: «Поедем кататься на толкай-толкай!» – он, конечно, вас не поймет. Откуда ему знать, что такое название русские люди в Харбине присвоили очень популярному зимнему развлечению, связанному с поездкой по застывшей реке на специально изготовленных санях. Надо объяснить, что сани эти представляют собой деревянную площадку размером полтора на два метра, с установленным на ней диваном, покрытым мехом, на котором удобно располагаются два человека, а с ребятишками можно и больше. Если вы уселись на диванчик, вас укутают шубами и попросят завязать уши у меховой шапки. За вашей спиной устраивается китаец с багром в руках. Это «катальщик». Пропустив багор между ног, он двумя руками с силой отталкивается от ледяной поверхности, и сани начинают двигаться. Вся площадка опирается на два полоза, острые, как лезвия коньков. Чем чаще и сильнее отталкивается багром катальщик, тем быстрее и быстрее движутся сани. Не зря вас просили завязать уши: опытные катальщики развивают по гладкому льду реки очень приличную скорость. Работают эти китайцы артелями, следят за тем, чтобы расчищенные ледяные санные дороги не заносило снегом, а так как другого способа, кроме как толкать багром, чтобы заставить сани двигаться, нет, вот и назвали их «толкай-толкай». Русские придумали, а китайцам понравилось, легко произносится по-китайски. Не знаю, по какой аналогии, но мне всегда хотелось назвать этих катальщиков гондольерами, хотя зимний пейзаж на реке Сунгари никак не напоминает Венецию.

«Толкай-толкай»

1920–1930-е

Китайцы народ трудолюбивый, терпеливый, выносливый и неприхотливый. Жизнь в перенаселенной стране, вечный избыток свободных рабочих рук, постоянная борьба за выживание сделали их такими.

Наводнение в Харбине

1932

Даже в детстве меня поражали некоторые примеры беспощадной, изнурительной эксплуатации рабочей силы, оплачиваемой жалкими копейками. Расскажу об одном запомнившемся мне случае.

Харбин-Пристань почти ежегодно затапливается при разливах реки Сунгари. Эти наводнения приносят огромные убытки и доставляют массу хлопот населению пригородов Нахаловки, Чен-ян-хэ и других расположенных в прилегающих к реке районах. Город защищается насыпями, дамбами, которые постоянно размываются, разрушаются, требуют восстановления.

В том году, о котором идет речь, синоптики предсказывали «большую воду» и городские власти заранее начали суетиться. Все газеты наперебой рассказывали о генеральном плане возведения какой-то высокой, особо прочной дамбы, которая навсегда решит проблему борьбы с наводнением для Пристани. Мы были в курсе всех этих страстей, так как в это время жили в Нахаловке и в случае наводнения оказались бы затопленными в первую очередь. Мы, пацаны, каждый день бегали на самое слабое место дамбы и смотрели, как угрожающе поднимается уровень воды в реке. Из газет узнали, что за земляные работы на дамбе берется какой-то знаменитый подрядчик, и видели, как к месту работ стали подтягивать нужную технику и машины. Только на этом все усилия подрядчика закончились. Не пришлось ему работать на дамбе. Однажды мы увидели, как всю дамбу облепили десятки тысяч китайцев, у которых кроме лопат и коромысел с двумя корзинами никакой техники не было. Сняли они с себя последнюю одежонку и так дружно забегали вокруг дамбы, что на наших глазах земляной вал стал расти, пухнуть и приобретать форму. Представьте себе такую картину: несколько десятков тысяч тружеников-муравьев непрерывно в немыслимом темпе, все время бегом выполняют работу за стоящие рядом бездействующие механизмы. Кто и когда успел созвать, организовать и настроить такую массу людей? Впечатление такое, что эти люди заранее были готовы поспорить с маститым подрядчиком и где-то, притаившись, ждали команды. Так и было. Команда поступила тогда, когда другой подрядчик предложил городским властям выполнить ту же работу за более низкую цену. Изнуряющий труд десятков тысяч рабочих не в счет. У профессионалов, занятых на переноске грунта корзинами, то место на ключице, куда они кладут коромысло, выгнуто по форме седла. Работают они без рубашек, изуродованную ключицу хорошо видно не у одного, а у нескольких сотен.

Яхт-клуб. Из книг, которые я до этого прочитал, сложилось впечатление, что такой клуб посещают только люди богатые, которым некуда девать свободное время. Очень хотелось поближе узнать и увидеть, как это у них получается. Был такой клуб в Харбине.

Стояло на высоком берегу реки белое воздушное здание со смотровой вышкой и длинным шпилем, на котором в непогоду поднимали сигнальные шары, запрещающие переправу через реку. Легкость зданию придавали ажурные формы, многочисленные веранды и балконы. Клуб работал только летом, не отапливался. Зимой здесь горел свет в одной конуре, где у буржуйки коротали время сторожа, охранявшие вытащенные на берег яхты и моторные лодки. Попасть на лето в клуб было моей мечтой. В клуб набирали ребят-волонтеров. Что это такое, я так и не понял, зато быстро усвоил свои обязанности. Мне и другим «романтикам моря», вместе со мной принятым в клуб, предстояло мыть помещения, выносить мусор, красить яхты и моторки. За эти труды обещали обучить вас управлять яхтой, прокатить на скоростном глиссере и разрешали бесплатно пользоваться «душегубкой». Это такая легкая байдарка из трех тонких досок, где с трудом умещается один человек с двухлопастным веслом. Почему «душегубка»? Потому что пока освоишь это суденышко, когда борт над водой выступает всего на пять-семь сантиметров, много раз перевернешься, побываешь в воде. Итак, был в моей жизни такой летний месяц, который я провел в яхт-клубе. Насмотрелся на праздную жизнь богатых людей, от души наработался в должности «на подхвате» и вволю накатался на «душегубке». За все наши труды нас два раза взяли в поход на яхте, научили разбираться в парусах, освоили мы десятка два мудреных морских терминов и очень этим гордились. Удивительно, что только теперь я понимаю, как расчетлив был хозяин этого клуба, экономивший на бесплатном труде мальчишек-романтиков. Тогда мне это в голову не приходило. Конечно, была польза и для меня в то лето – я научился плавать, навсегда потерял чувство страха перед водой, загорел, окреп телом и духом. Правда, ни зависти, ни «классовой ненависти» к богатым не приобрел.

Сад яхт-клуба на берегу Сунгари

1920–1930-е

Когда из одной комнаты, которую снимали в Чен-ян-хэ, мы переехали в трехкомнатную квартиру на улице Аптекарской, отец и мать чувствовали себя неловко перед теми, кто еще не был благоустроен. Наверное, поэтому третья комната у нас постоянно была кем-то временно занята. Ребятишкам всегда это интересно. Жила, например, семья Буэровых: отец, мать и маленькая, наших лет, дочка по имени Таня. Она была такая миниатюрная, как Дюймовочка в одноименной сказке, и вела себя как принцесса. Запомнилось на всю жизнь: стоит нам с ней разыграться под окнами во дворе, как с высоты второго этажа на весь двор раздается пронзительный крик матери «Тату-у-сик!», и девочка сразу убегает. Зла нашего на эту маму не хватало! Прожили они у нас недолго, но с Таней мы все же подружились. Куда и когда они уехали, я не знаю, тем удивительнее была моя встреча с Татьяной Буэровой в 1937 году в Казани на одной из танцплощадок. Она превратилась в очень красивую миниатюрную девушку. Ее отличали со вкусом подобранная одежда и повадки… принцессы. Хвост поклонников и ухажеров, изысканные манеры, утонченное кокетство. Встреча через столько лет была интересной, но казалось, вот-вот раздастся крик «Тату-у-сик!». Говорить с ней было не о чем, хватило нескольких слов, чтобы понять, как примитивно мыслит эта красивая головка. На том и разошлись навсегда.

Через некоторое время в нашей квартире поселился редактор газеты «Новое время» с какой-то странной двухэтажной фамилией (если меня не подводит память) Брусило-Брусиловский. Очень был веселый человек, выдумщик, рассказчик. Мы с нетерпением ожидали его возвращения с работы, чтобы послушать что-нибудь новенькое. Работал он по ночам. Газета, которую он издавал, была первым проблеском русского слова, лояльного, не злобного, и ее могли читать советские служащие на КВЖД. Черносотенцы несколько раз громили редакцию его газеты, угрожали ему лично, но наш квартирант был человек неиссякаемого оптимизма и так предан своему делу, что остановить его было непросто. Вскоре он от нас уехал. На его место пришли другие, но запомнились только Таня и редактор.

В городе было несколько кинотеатров: «Палас», «Модерн», «Ориант», «Колизей», «Атлантик», который сгорел под выгодную страховку. Некоторые из них имели свои филиалы на Пристани и в Новом Городе. Все эти театры я «освоил», когда пытался устроиться на временные заработки. В одних работал подметальщиком днем, когда нет сеансов. Нужно вымести зал, убрать мусор, протереть кресла. Зал, например, на восемьсот человек, делится между двумя мальчишками, каждый отвечает за свою половину. Уборку за тобой проконтролирует свирепая тетя, которая из-за тебя не хочет потерять свою работу. Достается. За четыре часа можно справиться, а если повезет, то во время уборки можно насобирать растерянной зрителями мелочи на целый рубль или найти какую-нибудь вещь, за которую, если объявится хозяин, можно получить вознаграждение. Перевозил ленты из одного театра в другой, таскал по городу большие афиши, расклеивал рекламные плакаты на тумбах. Освоился настолько, что знал все служебные и неслужебные ходы с улицы в кинозал. Сначала пользовался этими лазейками сам, старался не пропустить новую картину, а потом стал таскать с собой братишку Вовку. Может быть, время было такое, но кино американское (русских фильмов не было) несло в себе неплохое воспитательное начало. Нашими героями были Джеки Куган, Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс, Грета Гарбо, Мирна Лой, Рамон Наварро, и из комиков, конечно, Чарли Чаплин, Бастер Китон, Пат и Паташон и некоторые другие.

Уличная сценка в Харбине

1920–1930-е

Если бы спросили нас, какая картина оставила след на всю жизнь, мы бы не задумываясь ответили: «Морской ястреб». Картина учила борьбе против жестокости работорговцев, дружбе между рабами, храбрости и мужеству тех, кто готов положить голову за свободу и счастье других.

Вовка был трусоват и постоянно мог подвести меня своей нерешительностью. Моя пронырливость и рискованность давались ему с трудом.

В стране, где частная собственность считается священной, строго судят за воровство, особенно за грабежи. Осужденным надевают на шею тяжелые колодки из двух толстых досок с прорезью для шеи. На колодках с одной стороны шарнир, на котором они раскрываются, а с другой – замок, на который они запираются. Колодки так тяжелы, что носить их постоянно невозможно. Нужно стоять на коленях, опустив колодки до земли, чтобы уменьшить их вес, и так стоять целыми днями в таком поклоне. Говорят, пусть замаливает свои грехи! Особо отличившихся преступников казнят, отрубая им головы. Головы потом в деревянных клетках развешивают на трамвайных столбах. Клетки украшают полоски ткани, на которых описано злодеяние, совершенное этим человеком, его имя, откуда он родом. Клетки висят все лето. Мириады мух пируют у этих столбов. Жутковато, но поучительно. Наблюдая за этими клетками, я заметил, что головы усыхают, становятся намного меньше. Открыл для себя такую особенность черепа человеческого.

Ребята, которые побывали на месте казни, рассказывали, что действо это обставляется как спектакль. Собирается народ на поляну, на телеге привозят осужденных. В отдельном закрытом экипаже приезжает палач, одетый в сказочный наряд какого-то духа, со страшной маской на лице. Наряд в основном из красной материи с цветными поясами и лентами, украшенными бомбошками. Палач выносит меч, наверное тяжелый, так как держит его за рукоятку двумя руками. Конец меча расширен, как у ятагана, и зверски наточен. Чтобы народ убедился в остроте меча, палач кладет на него бумагу, дунет, и бумага разрезается пополам. В тот день казнили двух. Их поставили друг против друга, сняли колодки, связали руки за спиной. Поднять голову они уже по привычке не могли. Палач вышел на середину, исполнил нечто вроде танца, пофехтовал мечом, обкрутил его несколько раз вокруг себя, перебросил из руки в руку, покрутился возле осужденных, и никто не заметил, когда же все-таки отрубил он им головы. Есть в китайском народе такая страсть: обставлять всякие действия танцами, пируэтами, красивыми прыжками.

Японцы расправлялись с неугодными им китайцами без фокусов. Всех судили как диверсантов, и по законам военного времени процедуру эту упростили чрезвычайно. Видел собственными глазами. Взвод солдат привел на поляну четверых диверсантов. Из ближайших фанз силой выгнали все население на эту же площадку, чтобы смотрели и боялись. Поставили диверсантов со связанными руками на колени примерно через метр друг от друга. Солдаты отошли в сторону. Вышел незаметный до этого офицер. Полтора метра ростом, в зимней шапке с поднятыми ушами, высотой не меньше полуметра, долго возился с деревянной кобурой маузера, она у него от пояса доставала ниже колен. Вытащил ствол, подул на него и пошел вдоль дожидавшихся его осужденных. Приставлял ствол к затылку и нажимал курок, без всяких эмоций повторил это действие четыре раза. Убрал оружие в кобуру, что-то скомандовал, солдаты взяли карабины на плечо и строем ушли, а трупы валялись до ночи.

Маньчжурия. Заключенные

Начало XX в.