– Elle est un peu là, – громким голосом сообщила она своим ближайшим соседям. – Elle m'assourdit et me foudroie. C'est à n'en pouvoir plus, on s'écroule à force d'être ravi![58]
Все, что она далее намеревалась сообщить, было перекрыто могучим голосом певицы. И однако мадам Анастасия торжествовала так, будто она сама оглушила собрание, осияла и раздавила восторгом. Она не сидела более на откидном месте, она парила над ним, ее унижения были отомщены.
Это чувство она не преминула выразить в словах, вышколенная дама вдруг сделалась словоохотливой.
– Et le cher Tamburini? – спрашивала она у людей, которые ничего не слышали. – Mais il c'est évanoui, l'artiste insigne, l'incomparable bossu[59].
Дама, чье звание должно бы, казалось, уберечь ее от низких мыслей, держала себя так, словно маэстро, которого она более чем хорошо знала, и впрямь провалился в люк. И утонченное искусство, и горб – все должно было уступить превосходящей силе певицы, никто среди этого собрания не счел бы ее подлой. Разве что много путешествовавшая особа с большим вкусом знает то, что знает.
«Une médiocrité impudente ne reculant devant rien[60]», – рассудила ее совесть, ах, этот нежный альт был заглушен шумными обертонами. «Elle prend tout се beau monde d'assaut et elle s'assoit dessus»[61], – сказал справедливый взгляд, который, в свою очередь, может оказаться ошибочным. В конце концов, певица делает то, для чего пришла. Ее прием в свете заслужен, свет желает, чтобы его принудили, а на собственных инстинктах так удобно сидится.
В приватной жизни та же самая Алиса имеет вполне обычные габариты, недостаточных размеров сцена преувеличивает, как известно. Это касается ширины плеч, расходования вокальных средств и шума, производимого сказочным браслетом. «Au théâtre de la Scala, – припоминает Бабилина и искренне с тем соглашается, – се bracelet ne serait qu'un joujou quelconque[62]. Напротив сцены, там, где я от нее всего дальше, в большой средней ложе, я сочла бы этот голос достаточно великим. Оттуда и „Дон Паскуале“ выглядел кукольным представлением, да и Тамбурини оказался бы не меньше других марионеток».
Гранд-дама на откидном сиденье предается мечтам, никто не проявляет полного внимания. Ни одна чрезмерность не может занимать долго. Певица Алиса, старая цирковая лошадь, по ее собственному определению, заметила это раньше, чем публика, – уже после нескольких тактов своей арии и двух искрящихся проходов вдоль рампы. Вообще же ей теперь понадобился партнер, нельзя дольше обходиться без объекта соблазнения, и она дала ему знак выйти вперед.
Он с готовностью покинул свое прибежище, незаметно переместился вперед, за спиной у него снова висела скромная пелеринка, и он не издал ни единого вздоха, чтобы привлечь внимание к себе. «Faecia pure»[63], – говорил его преданный вид. «Mio dovere»[64], – заверяла она, но его чувство долга состояло в том, чтобы не препятствовать этой большой женщине. «Вот моя рука, è lei la seduttrice immоrtаlе[65], ваш кавалер ничего не может поделать: он раздавлен вашим пением».
И действительно, ее последний, волшебный взлет n'est се pas, Manon?[66] – должен был увлечь ее самое до постижения собственной роли, роли неповторимой соблазнительницы, которая без конца соблазняет и поет вместо всех забытых. Певица Алиса не вспоминала ни эту историю, ни свой славный пол. Она оставалась неизменной и обрушивала всю мощь своих легких на собрание, отнюдь не сотрясая его. Такой натиск оно теперь умело выдержать благодаря притерпелости ушей и вновь обретенному равнодушию.
Убеждала Манон одного лишь де Гриё. Испуг, восторг – все это он наглядно демонстрировал людям, но все это истинно совершалось у него в груди. Не зря он заранее потрудился над тем, чтобы ощутить старое колдовство. И не важно, кто будет осуществлять это колдовство, это l'antico fascino, скромный поддается ему, даже когда оно исходит от Манон, которая не более чем здоровенная бабища. Тамбурини оставил пространственный зазор между Манон и собой, не то вес ее тела сокрушил бы его, приди ей в голову мудрая идея заслонить его всем своим объемом.
Но актриса упустила такую возможность, несмотря на всю свою выучку: тягостные обстоятельства лишили ее живости ума. Она открыла лицо партнера, партнера нельзя заслонять, это закон. Люди увидели его, увидели его восторг, испуг.
– Прошу прощения, – пробормотал один президент. – Он что, влюблен?
Вопрос его заключался, точнее говоря, в том, верит ли этот человек в любовь, в ее власть сделать при случае из представителя хорошего общества искателя приключений. Разумеется, бывает и такое, другой президент, первый ряд, справа, кое-что сулит в этом смысле. Но моложе он от этого не становится, скорее уж наоборот. Удивительный человек на сцене действительно переместился в историю двух малолеток – которые, если хотите, прибыли из других времен, но сколько лет самому певцу?
Его умудренное опытом лицо становится детским, ему восемнадцать, он исполнен дурацкого восторга, который, сколько можно судить, утратили по-настоящему молодые, или, может, их лица просто лишены выразительности? Внизу, под оркестром, стоят рядышком Андре и Стефани.
И они тоже сохраняли дистанцию между собой. Стройно выпрямясь, светлые и холодные, наблюдали они театральное действо: подражания оно не заслуживает, реален не только свет, прежде всего реальны мы. Мы не верим в превосходящую силу чувств; печатать или рисовать, любить или есть – все это лежит на одном и том же, на среднем уровне, жизнь вполне управляема. Впрочем, с этими скороспелыми знатоками случилось так, что на стене, хотя они вроде и не притрагивались к ней, их руки нашли одна другую.
Насчет их глаз нам ничего не известно, они были обращены к стареющему Тамбурини. Возможно, он волновал их – как ровня. Признать это должны были их руки. Известно только, что, когда к ним снова вернулся дар речи, они раскритиковали и кавалера, и его соблазнительницу, и весь театр заодно. Вот так и бывает; если какой-нибудь паре надо выглядеть особенно привлекательно, она непременно состоит из ревущего колосса и карлика, который и сдает партию.
А вот собрание, о нет, собрание рассуждало по-другому, этот дурачок Тамбурини все больше и больше забирал его за душу. Снова, наконец, запев, он утолил зловеще возросшее нетерпение, ибо его мощной Манон публика была сыта по горло. Он знал это наверняка, и она без сомнения тоже смутно это чувствовала. Вот почему она повернулась к залу спиной; в дальнейшем, дождавшись своей реплики, она выкрикивала текст возлюбленному прямо в лицо. Над ним сверкал браслет, образцовая рука была занесена над ним, когда же она ударит?
Едва угадав провал Алисы, он тотчас взял ее сторону. Несчастная борется за свою жизнь. Он был глубоко удручен этим зрелищем. Его голос давал лишь то, что нельзя было заглушить, не проявив откровенной грубости. Он только делал вид, будто поет. Поющая тень. Вот в чем была его ошибка, но как бы он ни поступил, это все равно оказалось бы ошибкой.
«Тамбурини хочет спасти бедную Алису, et il l'enfonсе[67]», – замечает про себя дама с острым взглядом. Другая дама, ранее номер сорок пятый, повторила замечание, которое уже единожды высказывала красному фраку, что находится рядом с ней:
– Он поет с расстояния в двести лет.
Это означало: «Он меня восхищает, делает счастливой, он подлинный де Гриё, он чудо-возлюбленный, я на такое чудо больше не надеюсь».
Если б одна лишь Мелузина поддалась его невольным чарам! Если б мадам Бабилина была единственной, кто отметил, что он, совершенно против воли, поверг Алису в прах своим пением. Но дело обстояло по-другому. Все и во всех отношениях разделяли их мысли. Когда певец прилагал усилия, чтобы оставаться вне игры, его приглушенный голос казался им еще родней и ближе. Он сражался за свою партнершу, он обратил себя в тень, чтобы она предстала во всем своем величии. А в результате – достигшее совершенства выражение истерзанного сердца, попробуй устоять, кто сумеет. О, мы ценим, как известно, не только такт, мы ценим еще и вкус к благородному воспитанию, которое нам дали. Отвлекшись от деловой жизни, наше сердце тоже бьется, и мы попросили бы…
Успех обернется катастрофой, прямой противоположностью человеколюбивых замыслов, которые, во всяком случае, питал мудрый чудак из Тосканы.
– Чудак – это точно, а мудрый ли – это еще вопрос, – сказали Стефани и Андре в один голос, но тут занавес опустился. Пышные божества на пиру и помыслить не могли о таком многообразии человеческих неуверенностей.
– Неужели он просто интриган? – спросила Стефани.
– Он ее погубил, больше я ничего сказать не могу, – ответил Андре.
Занавес торопливо поднят, на сцене оба певца держатся за руки и каждая рука пожимает и трясет другую, дабы направить аплодисменты по верному пути. Ни тенор, ни сопрано не желали признавать, что он заслуживает благодарности высокого собрания, нет, это его партнер все заслужил.
Со стороны певицы это была просто хорошая мина, убежденность отсутствовала. Все видели: она была бы куда как рада столкнуть недомерка в люк и остаться на сцене в полном одиночестве. А он тем временем осуществлял то, в чем заверяла его рука: он подвел свою соперницу к рампе, выпустил ее руку и отступил назад.
– Тамбурини! – выкрикнул кто-то.
[58] Ну и глыба!.. Она оглушает и ослепляет меня. Сил больше нет, от восторга можно лишиться чувств! (фр.)
[59] А наш дорогой Тамбурини?.. Он исчез в люке, наш утонченный артист и бесподобный горбун (фр.).
[60] Бесстыдная посредственность, которая ни перед чем не остановится (фр.).
[61] Она лихим натиском покорит весь этот свет, а потом плюнет на него (фр.).
[62] В театре Ла Скала этот браслет был бы не более чем безделушкой (фр.).
[63] Ну, действуйте (ит.).
[64] Мой долг (ит.).
[65] А вы бессмертная соблазнительница (ит.).
[66] Не правда ли, Манон? (фр.)
[67] И тем добивает ее (фр.).