– Он и сам сейчас исчезнет загадочным образом.
– Вы так полагаете? – Никто не мог бы резче вызвать на единоборство, чем наш кавалер.
Андре откинулся на комод, широко расставив ноги, – так выглядел его ответ, если, конечно, это было задумано как ответ. Даже сам Пулайе не мог определить, а точно ли слаб мальчик, который настолько обнаглел. У него может быть оружие, к примеру запертый ящик комода, отсутствующий ключик, если, конечно, допустить, что мальчик пришел на четверть минуты раньше, чем дал о себе знать. Пулайе, наносящий президентам ночные визиты, считает это вполне возможным.
– Алиса! Директор хочет еще раз тебя послушать! – сказал Андре.
– Простодушный ребенок! – Других слов она для него не нашла.
– Директор почти хочет, – пояснил Пулайе с отменной учтивостью. – Чтобы он захотел окончательно, хватит одного словечка его соседу, пушечному президенту, который мне ни в чем не может отказать.
– Он разрешает вам даже взломы? – спросил Андре.
– Почитайте утренние газеты!
Пулайе начал отход, достаточно, впрочем, медленный, чтобы певица еще сумела настичь его перед дверью. Она обхватила обеими руками его шею.
– Сделай это для меня! Если ты сумеешь добиться, чтобы мне дали возможность повторить арию, я ради тебя готова красть, убивать, если надо, и дом поджечь.
Она звучно его расцеловала. От Алисы можно было ждать чего угодно, но этого никак нет. Молодой Андре со всем своим запасом невероятных жизненных впечатлений сегодня вечером мало о чем мог сожалеть в такой степени, как об этом. В собрании произошел перелом настроений. «Мне, – как понял Андре, – она не верит, даже когда я приношу ей такое известие». Зато от другого ждет, что он сумеет сделать его правдой. Но правда, к сожалению, и то, что она готова с ним воровать. Ему достаточно лишь обеспечить терпимость президента, и вот уже он получает от нее звучный поцелуй.
Когда лишенная предрассудков певица вспомнила о своем зрителе, она его высмеяла.
– Я знаю, что ты думаешь. Борьба за существование ужасна.
– А успех и того ужасней, – сказал Андре.
Пулайе же со своей стороны встретил за дверью Нину. На сей раз она не стала убегать, и оба тотчас нашли общий язык.
– Следи за комодом, – потребовал он, а Нина на это:
– Пожалуйте ключик, не то я всем расскажу.
Ей в руки сунули нечто похожее, она пощупала, спросила, что это значит и к какому сейфу это подходит, но твердая хватка заставила ее двинуться с места. Парочка достигла аванзала к тому моменту, когда рукопашная там была в полном цвету.
Нолус и протеже президента каждый на свой лад осуществляли миссию на задворках. Банкир набухшими жилами на лбу, вернее, на том количестве лба, которое отпускали ему низко растущие волосы, сбил с ног двух-трех крепких молодых людей, прежде чем они заметили приближение его кулака. В результате удачных апперкотов у остальных переменилось неподкупное суждение о певице Алисе и громче зазвучали фанатические вызовы. Мощь собственного голоса при известных обстоятельствах побуждает к насилию. Кто еще сопротивлялся, тому досталось.
Проститутка же предъявила деньги. Не то чтобы она намеревалась передать их товарищам: ее некогда малопочтенный пример одерживал победу сам по себе, хотя и не всюду. Гадкая уточка стояла на своем, ей совратительница должна была сунуть нечто более осязаемое, чтобы она хоть ненадолго прекратила неблагозвучные выкрики. Адриенна же – насколько иначе выглядит ее бескорыстие и ее раскаяние! – вырвала у Гадкой уточки банкнот и начала топтать его ногами, не переставая при этом вызывать обожаемую певицу. И поглядите, честная душа не подверглась мести, потому что на полу шло сражение за банкнот.
– Алиса! Хотим Алису! Alla porta! Fine funerals! Zuf[76].
Некто, ранее сбитый с ног и вновь восставший, кричал как безумный: «Хайль!» Смятенные чувства толпы, которая собой не владеет и себя не знает. И напротив, строгость мыслей, воля, которая держится направления, встречаются соответственно лишь в передних рядах.
Хитрая элита всегда будет предводительствовать, но между ней и совокупной недееспособностью задворок глядит и ничему не препятствует зачерствелое среднее сословие. Таково собрание.
Несколько индивидуальных наблюдателей едва ли могут претендовать на звание класса. Как расценивают положение Мелузина, Анастасия, Стефани и Андре, это их личное дело. Во многих местах данной истории они уступали не только певицу Алису, нет, даже новая Опера, казалось, отошла в прошлое. Но их впечатления подвластны переменам. Анастасию особенно радует грубость банкира и безнравственность шлюхи, оба сообща делают скандал необратимым. «Как знать, – думает Мелузина, – акции, которые были всего лишь клочками бумаги, ну и так далее, все общеизвестно…»
Андре вдруг обратил к Стефани свою милую, вполне пристойную улыбку, она обернулась к нему.
– Вышел из стены? – засмеялась она. – Тайны, тайны, на лице ни следа от них?
Он извинился за природное отсутствие выразительности на своем лице.
– Ну почему же? Ты бледный.
– Ты бы тоже побледнела, – отвечал он, – это было более чем отвратительно. Во всяком случае, Алиса повторит свою арию, Тамбурини что-то задумал, mais il у а des aléas[77], как выразился бы мой дедушка. Все равно.
Она не одобряла ни одно вмешательство, коль скоро результаты его двусмысленны, а дом в достаточной мере ненадежен.
[76] На выход! Веселых вам поминок! Тиш-ше! (ит., англ., фр.)
[77] Но мало ли какие бывают случайности (фр.).