– Vous n'êes pas dans votre assiette[44], – заметил Тамбурини, и действительно, импресарио в красном было весьма и весьма не по себе. Много постранствовавший без труда нашел объяснение: от успеха вечера зависели большие, очень большие деньги – например, деньги его почитательницы мадам Бабилиной, как он вспомнил. Он выразил сожаление, что не угодил именно ей. Он обещал исправить свой промах. Как часто уже, в каком множестве стран он вселял в нее желание жить, ибо подобная душа ничего иного не ищет. Он и на сей раз уверен в ней, он намерен петь непосредственно перед ее креслом, как и всякий раз, она, конечно же, сидит в первом ряду.
Растерянное молчание сознающего свою вину Артура. Он был готов сказать: «Вы, человек, стоящий вне света, с вашим неувядаемым голосом, вашей родиной и зеленым прибежищем!» Но вместо этих слов раздался звонок, вероятно произведенный капельмейстером Вагнером.
– Nous voilà[45], – сказал Тамбурини, осенив себя крестом, и занес ногу на ступени, ведущие к сцене. Он еще раз обратил слово к своему нервному директору: – Du courage, mon ami. Tout passe j'en ai роur quelques minutes[46].
Он мог бы еще добавить, что вовсе не предавался ожиданию, что для всех тех ужасов, которые минутой ранее живописал его суеверный друг, просто не хватило бы времени между краткими тактами увертюры. «C'est surtouf faufe de temps que, parfois, le pire n'arrive pas»[47], – обронил бы он невзначай из глубины своего знания, но тут звонок подал второй сигнал, Тамбурини вышел на авансцену.
Благочестиво, в полном соответствии со своей ролью вступил он в обшитую панелями комнату священной обители. Де Гриё хоть и во фраке, но с небольшой пелеринкой, которая, разумеется, намекала на аббатский сан, хотя по обстоятельствам в ней угадывали и слабую попытку сгладить неровность между плечами. Первое побуждение публики не вызывало сомнений: а, пелеринка! Здесь была предпринята попытка встретить певца аплодисментами. Аплодисменты начались весьма громко, но так же внезапно и по непонятным причинам оборвались.
Знаменитый певец слегка поклонился, чересчур слегка, вероятно… сочла публика, ведь, в конце концов, это концерт, певец не играет роль, не воплощает воспитанника духовной школы, который намерен сбежать еще до посвящения, потому что хорош собой и потому что его совращают. Нет, для нее он есть и будет горбатый Тамбурини, и от нас зависит, пренебречь его изъяном или нет.
Намеком, как и само духовное лицо, была дана также и обстановка: по правую руку – дверь с крестом над ней, через эту дверь войдет Манон; напротив распятие, а у его ног – скамейка для коленопреклонений. Кто не прибегает к помощи скамеечки – это опять же наш избалованный Тамбурини. Сразу видно: он счел аплодисменты недостаточными, он желает встречи более бурной. Его узкая рука описывает полукруг в направлении скамеечки, дабы сказать: «Я должен был опуститься на колени, я прошу меня от этого уволить и радоваться, что я буду петь!» Так его понимают, так его недопонимают.
Напрасно человек приобретает имя, именно его слава вводит людей в заблуждение. Тамбурини высокомерен, Тамбурини требует от публики, чтобы легкое движение руки та приняла за коленопреклонение! Грубейшее заблуждение, трудно понять, как избранное общество может впасть в него. Ведь именно из уважения к обществу он и не опускается на колени, с продуманной чуткостью щадя зрительную восприимчивость последнего и не демонстрируя с самого начала свою спину. Неужели непонятно?!
Этот необычайный человек с его тактом по отношению к человеческим слабостям навсегда пребудет в убеждении, что люди по большей части не злобны, а несчастны, иными словами, уродливы сердцем, тогда как у него это уродство всего лишь на спине. Они смеются, он знает, он слышит их прискорбную веселость еще до взрыва, он чувствует, как она возникает. Всегда одинаково, сколько раз это ни случалось, все начинается редкими раскатами, безрадостными, в тягость самому смеющемуся. Смеющийся мог бы и перестать, для него смеяться – значит отбывать тяжелую повинность.
Бедные люди! Но Тамбурини не выдает им свое сострадание, которое могло бы их оскорбить, сделать невосприимчивыми к добру. Он наделен внутренней хитростью, дабы утверждать доброе и прекрасное вопреки неоднородному приему в свете.
Мина его делается откровенно покорной. Высокое мастерство в том, что лицо при этом остается достойным. «Вам любо высмеивать меня. Но вы меня не заденете, пусть даже вы, признаем честно, в своем праве! Так смейтесь же, покуда смеется! Вершину удовольствия, если допустить, что вы получаете удовольствие, вам еще предстоит достичь. За робким хихиканьем следуют легкие выкрики, призванные причинить боль – но кому? Ну конечно же, мне, что одиноко стоит перед вами наверху. У вас-то уязвимых мест нет».
За терпеливым лбом Тамбурини мелькнула мысль, что, к сожалению, они оскорбляют самих себя, свое уважение к личности, к собственной личности, и конца этому не предвидится. Вот они уже достигли порядного смеха. Одна часть публики насмеется до смерти, другая шикает на нее, подстрекая к излишествам следующую часть. Все вместе создает чудовищный хор самоотрицания при единственном слушателе наверху, на сцене, при его покорности и его достоинстве, хитрости и неуязвимом благоразумии.
За слезами буйной веселости они больше не видели его, он же стоял и наблюдал. Как раз под ним самые видные гости, какую лепту внесли они? Ну, каждый по состоянию. Некое полуголое существо валится на колени своего соседа справа, носителя высоких отличий, как говорят, раньше или позже он вспомнит о своем призвании и оборвет жалкое тявканье, которое у него изображает смех. Обнаженная тем временем перекидывается в другую сторону, на колени генерального директора, который поверяет ей какую-то тайну, в том смысле что Тамбурини уже отпел свое.
– Голоса у него не больше, чем у тебя, радость моя. Наш брат еще может ошибаться, но публика никогда.
Таков он, этот специалист и предводитель общественных увеселений, чем ему удалось стать из-за особенно пунктуального подчинения каждой идущей сверху прихоти. Тамбурини не считает это ни беспринципностью, ни слабостью. Напротив, он готов признать за этим человеком редчайшую добродетель: «Смирение, которого лишен я. Я не клоню головы ни перед каким смехом, хоть и принимаю его с покорностью. Исполненный хитрости и высокомерия, я жду своего часа и могу сказать какого: отмщения. До свидания, ваше сиятельство с орденской звездой и усталым сердцем».
Остатки знати из первого ряда при всем желании не могли в достаточной мере приковать его внимание: трясущаяся старушка, которой никак не удавалось посадить на место съехавшую диадему, у ней дрожали руки от смеха, и, наконец, седобородый мужчина, не злобный, а просто зараженный чужим смехом. Будь это не вирус смешливости, а легочная чума, добрый старичок столь же безобидно отдался бы ей. Ему наверняка больно так разевать рот, что туда вполне можно забросить мяч, если хорошо прицелиться. Ну, довольно, а как обстоят дела с мадам Бабилиной?
Вот из-за нее Тамбурини испытывал безмолвную, но тяжелую скорбь. «Сперва я ее оскорбляю в своем неистребимом стремлении поучать sciocco che sei! Bouffi d'orgueil[48]. Потом я приглашаю ее на этот балаган, и ей приходится спасаться бегством. Ей трудно выносить муки своего маэстро, если, конечно, допустить, что это воистину муки. Сложилось так, что она присутствовала на моих выступлениях, лишь когда они проходили благопристойно. Хотя нет, без инцидентов обходится редко, и еще до того, как победит мой голос, успех имеет мой горб. Но в ее присутствии он, пожалуй, еще ни разу не вызывал такого громкого, такого долгого смеха.
Vais-je perdre mon sang-froid?[49] Stia zitto, poverino![50] Ты начинаешь переоценивать его. Это всего лишь небольшое возвышение, и его хватает ровно на одну минуту всеобщей веселости. Сейчас истекут обычные шестьдесят секунд, независимо от того, что ты себе рисуешь или думаешь, пока они проходят. Между двумя делениями циферблата хватает места для всех моих мыслей: возмущенный уход одного человека едва ли мог быть осуществлен, он требует больше времени, чем дано, и больше независимости, чем допустит единодушное общество. И значит, ее светлость Анастасия должна находиться здесь».
Единожды придя к этому выводу, он сразу ее отыскал. Княгиня сидела точно семью рядами дальше, на откидном сиденье, и двигала головой, адресуясь ему, это могло быть и покачивание, и кивок, в любом случае это свидетельствовало о неодобрении. Одиночного здесь, наверху, поразила она, единственная, кто не смеялся. Он понял: «Я оскорбил ее, она совершенно в своем праве возразить мне, что ее собственное выступление, даже будучи слабым, не было бы скандальным».
Не диво, если он неправильно понял Анастасию. Ведь он не присутствовал при том, как ее изгоняли с почетного места. Ведь это ей элита знати продемонстрировала удручающий спектакль еще до того, как и ему было уготовано точно такое же перед полным собранием. Она подверглась унижению, хотя телесные изъяны отнюдь не давали к тому повода. В возрасте, который принято скрывать, она пережила великосветский прием. Она, надо полагать, навсегда отказалась от любой демонстрации своих вполне соразмерных членов и своего голоса, который в обычных операх не поднялся бы над оркестром.
Вот и от артиста, того, за кем она не раз следовала через страны и части света, она в конце концов требовала, чтобы и он отказался и ушел, да, просто ушел через дверцу из раскрашенной мешковины. Маэстро! Скройте от взглядов не только ваши плечи, их-то вы можете спокойно демонстрировать. Лишите свет вашей дивно сложенной души и воспитанного голоса.
Но он заблуждался, мудрец из Тосканы заблуждался. Он считает Анастасию униженной и оскорбленной. Она же отговаривает его слишком красиво петь для этого света; она не желает, чтобы благозвучной сутью он уплатил за все навязанное ему уродство, причем то, которое он носит у себя на спине, еще самое малое из всех. Если все сопоставить и подсчитать, у него на спине вообще ничего нет.
Человек дурного сложения там, наверху, побледнел, он отступил на два шага, люди уже начинают опасаться, что он покинет сцену. Капельмейстеру на галерее, которая парит над сценой, его рука дает знак перестать. Это могло бы произойти и раньше, без музыкального сопровождения смехачи утратили бы свою анонимность, возможно, они разглядели бы себя и усмирились. Но дирижер в маске Вагнера, вероятно, наслаждался происходящим: вы только поглядите, с величиной, против которой обычно нет средств, вполне можно справиться, да еще более ужасно, чем с нами, незнаменитыми.
Маска постучала палочкой, и не только там, наверху, но и во всем доме вдруг установилась страшная тишина. Возможно, собрание и без того уже отсмеялось свою положенную минуту, оно смолкло на мгновение раньше, чем инструменты, и вообще его поведение не выглядело таким уж необычным. Либо оно было составлено таким образом, что во всех отношениях выходило за рамки, если же и переборщило по части жестокости, то потом наверстает при помощи самоуважения, respect humain, как это еще называют, и других высших сил того же рода.
Счастье и благодать дому сему! Чего от всей души желает тебе твой Тамбурини, который глубоко тебя понимает. Его внутренняя хитрость, та, что идет от чистого сердца, побудила его не покидать сцену через нарисованную дверь, более того, он использовал уже начатый было отход, чтобы приблизиться к скамейке для коленопреклонений. Именно сейчас настало время, более не легкомысленная дерзость, а время предъявить публике свою спину с полной демонстрацией неровности между плечами. Он опустился на колени перед распятием, ничего не пытаясь скрыть своей позой, он даже пелеринку спустил с плеч и воздел руки для молитвы.
Он был вполне серьезен, в душе своей он истинно взывал к Всевышнему, и хотя губы его хранили безмолвие, другое проникновенное молчание набитого людьми зала у него за спиной покорно вторило ему.
«Открой им глаза, – молился он. – Ты знаешь лучше, чем я, как они падки на бесчинство, начиная с Голгофы, но не бойся, что я богохульствую. Навряд ли я буду у Тебя в раю через короткое время, я мечтаю лишь оказаться у себя, в моем скромном, удобном сельском доме, – и там отдохнуть. А до тех пор даруй мне мужество и силу, ибо мне еще надо несколько раз спеть. Может, и во славу Твою, если это не звучит дерзновенно. Я ничем не сумею ответить Тебе, если Ты даруешь то, что мне потребно, – мужество и силу».
Опуститься на колени и подняться с коленей – это совершилось почти в одно мгновение, по обывательскому разумению, между двумя действиями почти не было времени, чтобы на самом деле вознести молитву, а потому никто и не счел эту молитву истинно вознесенной. Хитрым своим умом Тамбурини не имел ничего против того, чтобы его молитву сочли за актерскую игру, зато высоко оценили последовавший затем призыв, как внезапное озарение, им одним посвященное, ранее не предусмотренное и уж подавно не отрепетированное. Старый горбун ровным шагом – что-то будет! – приблизился к рампе и произнес:
– Я здесь не затем, чтобы меня разглядывали, а затем, чтобы меня слушали.
Он произнес – но как! Гордыня и покорность мастерски перемешаны, изгой отдает себя во власть толпы и тем спасает свое достоинство. Блеск голоса воздает честь внимающим, а тот, кто ниспослал голос, теряет блеск.
[44] Вам, кажется, не по себе (фр.).
[45] Сейчас идем (фр.).
[46] Смелей, мой друг, все пройдет, через несколько минут я доведу это до конца (фр.).
[47] Порой самое страшное не происходит именно по недостатку времени (фр.).
[48] В своем безумии! Лопаясь от высокомерия (ит., фр.).
[49] Выйду ли я из себя? (фр.)
[50] Успокойся, бедняга! (ит.)