Он испугался – и отнюдь не для виду, нет, нет, он действительно подскочил от испуга, чтобы уже окончательно исчезнуть за спиной у крупной женщины. Ах! Он только раздразнил собрание, его стали исступленно вызывать рукоплесканиями, выкриками: «Vogliamo il Tamburini»[68], чтобы он уж наверняка понял. Как будто он и без того не понимал, что его прегрешение не исправить.
Он не смеет показаться на глаза. «Хотим Тамбурини!» Он ежится, он хватается за отчаянное средство – набрасывает на себя шлейф певицы. В начале представления этот поступок вызвал бы смех: клоун! Теперь люди настаивают на своем, сохраняя смертельную серьезность, всего решительней – сзади, среди великодушной, но и критичной молодежи. Прорывается звонкий голос: Адриенна, она ниспровергает своего идола. Долой ее! Победителя к рампе! Генеральный директор оглядывается по сторонам: чей это звонкий голос так великолепно прорвался? Занавес тем временем опускается снова.
Ему суждено еще много раз подниматься и опускаться. Но Тамбурини не показывается, он тоже упрямый. Его просветительские намерения постигла неудача, так уже бывало не раз, но он стоит на своем. За стеной из мешковины, которая желает быть дверью, он уговаривает Алису выходить без него.
– J'insiste, chere amie, pour que vous en appeliez à la consience d'un public qui sera trop hereux de répaver ses torts[69].
Он от всего сердца продолжал настаивать, чтобы она положилась на большую проницательность этой нервной элиты.
– La grande artiste que vous êtes, ne leuren tieudra par rigneus[70].
Это ее-то, которую не признают, он уговаривает не сердиться на капризы толпы!
– Montrez-vous! Un triomphe sans précédence vous attend![71]
Обещание дано, и не важно, заслуживает ли оно доверия: она бросается на авансцену, как раз вовремя, чтобы наполовину упавший занавес успел показать, как простираются ее красивые, сильные руки, отдавая себя великосветскому приему. О ужас, выкрикивают совсем другое имя, ей же предназначены звуки гадкие. Ее колени, единственное, что доступно взгляду, были освистаны за отсутствием лица, которое, будучи скрыто от глаз пиршеством богов и искажено ненавистью, сыпало проклятиями – а что тут еще оставалось делать.
Моралисту по ту сторону занавеса понадобилось собрать воедино всю свою храбрость, чтобы не спастись бегством; кокетливая, приплясывающая походочка, которая следовала за остальными его поражениями, тут спасти не могла.
Кожа у него стала влажной и липла к столбикам, высоко над ним венок возвещал бессмертие. Он думал: «Что я наделал! У нее долги и старость не за горами. Мне надо бы громче кричать, чем ей. Вот оно, вот в чем моя вина, вот в чем – если человек до конца себя познал – мое тщеславие».
Едва успев это подумать, он получил от гневно сверкающей руки давно уже назревшую пощечину.
– Une gifte bien acquise, – пробормотал он, покуда глаз его истекал слезами. – Merci, Madame… Ма non si incommodi. Ne vous déranger plus[72], – договорил он на удивление твердым голосом, и ее вторично занесенная рука остановилась на полпути перед его тихим авторитетом.
XIV. Так не положено
Теперь певица Алиса будет метаться по «Кабинету Помпадур», будет стонать и все же надеяться, что Тамбурини ее выручит. Она чувствует: лишь он способен на это и хочет этого.
Стеная, она спрашивала себя:
– Куда делся Артур? Он меня предал! Предатель!
От этого слова холод бежит у нее по спине, так, верно, ощущаешь нож, когда он вонзается в тебя. Дальнейшее было произнесено вслух, если допустить, конечно, что имелись слушатели:
– Это месть! Я отказалась петь Микаэлу рядом с Кармен его богатой дилетантки. Я – жертва своей артистической совести, жертва, и ничего больше. Он настроил против меня стоячие места. Я отчетливо слышала немелодичный визг предательницы Адриенны! О! Зависть. Могу засвидетельствовать: зависти я не знала никогда.
Обращение к самой себе отогрело душу страдалицы. Но едва она смягчилась духом, за спиной у нее возник Пулайе. Старинный механизм на подлинном комоде пробил его час. И сам до того испугался, что задрожал.
Тем временем высокое собрание раскаялось в содеянном. Во всяком случае, сейчас воцарятся терпимость и кротость; но почему они не снизошли на него сразу в ту минуту, когда собрание перестало шикать по той простой причине, что опущенный занавес скрыл от глаз ее жертву. А под оркестром, как раз исполнившим бодрую мелодию со множеством ударных и скрипкой, двое хладнокровных молодых людей тоже отметили то обстоятельство, которое больше всего терзало несчастную Алису.
– Артур, – сказала Стефани, – и ухом не ведет. Чем он занят, добрая душа?
– Мелузиной, и с доброй души этого предостаточно, – пояснил Андре, любящий сын.
Девушка заметила, что он слишком уж задержался у ее превосходной матери.
– До тех пор, покуда не потерпит крах его новая Опера, – полагают оба. Инцидент встревожил их, хотя в общем-то они не волновались: днем раньше, днем позже, все так и так потерпит крах.
– Давай их поженим! – решила Стефани.
– Наших родителей? – осведомился он, хотя и знал: и вопрос можно бы не задавать, и тем паче – выражать удивление. «Мой небрежный тон кажется подозрительным. Вот и она посылает улыбку в сторону от меня. Я восхищен ею».
– Я знаю маму, сегодня вечером она испытала глубокое разочарование.
Произнесено без небрежности и без нарочитости. Стефани жалела свою мать. Его охватило чувство вины.
– Жалеть надо Алису, – начал было он, но она не дала ему договорить.
[68] Хотим Тамбурини! (ит.)
[69] Я заклинаю вас, дорогой друг, воззвать к совести публики, которая была бы куда как рада исправить допущенную ею несправедливость (фр.).
[70] Большая артистка, как вы, не должна быть злопамятной (фр.).
[71] Покажитесь! Вас ожидает неслыханный триумф! (фр.)
[72] Вполне заслуженная пощечина… Мерси, мадам… Не старайтесь. Прошу вас, больше не старайтесь (фр., ит.).