– Дитя мое, вы не способны понять, что это значит: надежда еще пожить, и не в прежнем качестве.
– Вы будете петь Кармен, – так Стефани ответила на мучительное признание.
– Вы говорите определенно, хотя и равнодушно. Вы привыкли, что вам повинуются?
Это предположение странным образом противоречило действительности, но Стефани чувствовала, что не должна ее разочаровать.
– Главное, чтоб вы сели, – сказала она даме, которой даже и в голову не приходило возражать. Для нее откинули узкую дощечку – около седьмого ряда, первые шесть рядов не имели откидных мест – strapontins, как называл их Артур.
И вот княгиня Анастасия, сама княгиня Анастасия оказалась первый раз в жизни на сиденье без спинки, но когда нет надежной опоры, куда деваются и величие, и обаяние, и безучастная поза? Впрочем, она не чувствовала себя униженной, незнакомая девушка чудесным образом сняла с нее тот груз, который был бы чрезмерен. Дама не стала даже выяснять, стоит ли позади этот ребенок, она и не глядя была в этом уверена.
«Мы обе, – думала она, переложила спасенные камни из одной руки в другую и завела сама с собой, с той невидимкой, которой тоже была она сама, почти веселый разговор. – Мы обе понимаем одна другую. Без всякого честолюбия. Ради чего петь Кармен и расточать свою душу? Ради этого совершенно одичалого общества? Там, впереди, фигуры, которые демонстрируют нам, до какого бесстыдства можно дойти».
Вместе со Стефани, которой на самом деле рядом не было, она перечисляла всех, кто действовал впереди: три участницы женского пола, а из мужских – беспорядочная свора. «Мы не намерены участвовать, если мерзкая старуха и впредь будет демонстрировать из-под соскользнувшей диадемы голую макушку, тогда как обнаженная красотка будет до бесконечности демонстрировать свои грубые ходули. На рампу наглядно возложены нижние конечности выше, чем голова, и толще, чем заплывший глаз. И ради них – мою Кармен?»
Вдохновившейся даме шепнули сзади: «Вот он и попался! Этот беспомощный седобородый старикашка наступил на мой шлейф». Ах, ах, горе какое, он силится вызволить бездыханную даму, свою законную половину, силится – и не может. Холуй в красном фраке хочет помочь, но они только мешают друг другу. А генеральный директор вдруг отказался выдать старушку: под предлогом помощи он запросто оторвет ее дряблую шею.
«Господи! Лишь бы все они остались живы! Вы в это верите?» – спросила мадам Бабилина свое второе «я», и второе «я» с готовностью ответило: «Надо опасаться самого страшного». Военнопромышленник собственной персоной появляется теперь, полностью обессилев, на краю пропасти. Черный индивидуум, у которого волосы растут на удивление низко, кладет на лоб изнемогшему влажные компрессы, но сперва красотке на глаз и потом старухе на лысину.
Оба голоса, внутренний – княгини и отсутствующий – ее незнакомой подружки, сливаются в краткой молитве: «Маэстро Тамбурини! Откажитесь! Вы же видите, здесь нужны только компрессы – и ваше единственное горло? Ни в коем случае. Где такое количество воды со льдом неспособно оживить умирающих, дыхание вашей груди пронеслось бы над покойниками. Об этом вас умоляет ваша недостойнейшая ученица, которая отреклась. Отрекитесь и вы! Скажите им „нет“».
Легковерная Анастасия глубоко вздохнула, ум ее успокоился, впервые – после этой ужасной одержимости. Чувствуя себя избавленной от Кармен, она пожелала того же счастья и глубоко чтимому артисту. Он отсоветовал ей бросать вызов обществу, и будет прав, при условии, что и сам поступит так же. Мы все поняли, божественный маэстро. Désormais, nous n'écouterons que notre respect humaine. Nous lui devons le silence[38].
Она и впрямь сочла вопрос решенным: знаменитый певец ради своего достоинства предпочтет молчание – словно за свою-то воздержанность она могла поручиться раз и навсегда. А между тем по другую сторону занавеса с пиршеством богов ожидал тот многоопытный, умудренный годами, к которому она обращала непродуманные мольбы. Он был терпелив, за сценой он, как и перед любым выходом, курил свою обычную сигарету, дожидаясь, когда его позовут.
XII. Тамбурини
Пока все совпадает – в той мере, в какой он следит за часами и за оркестром. А оркестр с грехом пополам приступает ко второму акту, сейчас начнется монолог де Гриё, прирожденного возлюбленного, который должен стать священнослужителем. «Как будто он под конец все-таки не сделается священником, – размышляет Тамбурини. – С чем останется кавалер, когда Манон в свое время умрет? Священнослужитель во веки веков. Ма sono io, Cavaliere, ci conosciamo[39]. Уже священнослужитель, еще в те времена, когда мы молились на Манон. О, моя Манон!»
Так говорил кавалер Тамбурини устами другого страдальца, которого он сейчас будет петь, с которым он хочет смешаться. Это было его привычное средство до выхода на сцену: человек не меняется. «Sоno giоvаnе, sоnо bеllо, awzi, un аmore di prete, рiеno di vita, eppure attirato, mortаlmеntе dall' аntiсо fаsсino[40]. Ты, Манон, и я, твой кавалер, взываем совместно к древнему колдовству, которому нет конца. Бессмертны, призрачны, нас не увидеть глазом, – нет телесной оболочки, вы вслушиваетесь сквозь нее: l'antico fаsсinо[41]».
Вот такова была манера артиста, владеющего в Тоскане зеленым домиком, отдаваться порыву чувств. Другие делают это по-другому или вообще не делают. Этот Тамбурини, даже сознавая, что вполне владеет голосом, должен все-таки как-то себя подбодрить. При этом получилось, что он в своих воспоминаниях прибег к «Манон» Пуччини, а петь ему предстояло сцену из Массне. И это еще была наименьшая из его ошибок.
Он мог бы отложить сигарету в чашу с водой, которую держал наготове лакей, пройти через сценическую дверь из разрисованной холстины вперед, до занавеса, который по традиции снабжен круглой дыркой достаточных размеров. Он мог бы заглянуть в зал, чем нарушил бы все свои обычаи. Дадим ему возможность в порядке исключения не быть гордым, проявить страстное любопытство – тогда он мог бы наблюдать первый ряд кресел, занятый переменой мест. Meno male! Tutti matti![42]
Если глядеть в дырку, то они ведут себя как безумные, хотя именно сейчас силятся восстановить порядок и приличия. Старую даму вырвали из обморока, хотя, по ложному заявлению ее престарелого супруга, подобные обмороки порой длятся у нее часами. Не то Артур: тоном, не допускающим возражений, он спросил бесчувственную особу, что играет оркестр, и, когда она пролепетала в ответ «Лоэнгрин», заявил, что сознание к ней вернулось. Оставалось лишь одно: старушку, глубоко увязшую между колен генерального директора, наиболее сильный из них должен выдернуть наверх и усадить на место, оставленное княгиней.
Just а moment[43]. Нолусу еще необходимо укротить некую строптивицу. Нежное создание с толстыми щиколотками дало свободу оружейнику, едва тот дурно себя почувствовал. Она встала с него и намеревалась преспокойно уйти своей дорогой. Крепкой хваткой пониже спины ее подтащили обратно. Нолус пригрозил ей подбить и второй глаз. Она выслушала. Потом приличия ради начала возражать: что ей вообще за дело до этого «старпера», как она назвала своего друга. И не за то ей платят, чтобы всякий «слабак», как она обозначила свою собственную жертву, помирал у нее на руках.
Нолус без труда объяснялся на ее природном языке. Он сказал, что на руках у нее этот «стомарковый» – или в какую еще монету он его оценил – «хахаль» при всем желании умереть не мог, ибо общеизвестно, что она использовала его как диван. А ту часть ее тела, которую Нолус имел в виду и метко поименовал, он уже силой усадил на соседнюю подушку, в свое время для нее же и предназначенную, независимо от того, валяются там обеспамятевшие старушки или нет.
Задета ни одна из сторон не была. Невозмутимой особе все равно, она сидит, на ком велено. И потому без всякого перехода она, как приказано, снова начала соблазнять своего соседа.
– Все сошло благополучно, – бросила она через обнаженное плечо и, чтобы он почувствовал ее присутствие, сильно дунула в открытый рот.
Благоуханному созданию ничего не стоило усесться на пожилую даму, но та опознала «Лоэнгрина», да и вообще все видела вполне отчетливо, а потому уклонилась от новой атаки.
– В наших кругах никогда не теряют сознание полностью, – сообщила она директору, который долго и безуспешно ее теребил. Но не успел он и глазом моргнуть, как она, совершив лихой перескок через его ноги, пружинисто опустилась на подушки того кресла, куда ее и хотели переместить. Ради этой цели с почетного кресла даже была изгнана княгиня.
В мгновение ока на нужном месте оказался стул, и консервный президент, освободясь от всех забот, сел подле своей супруги. Тут Артур понял, что не было ни малейшей надобности перемещать Анастасию из первого ряда в седьмой. Ну, что сделано, то сделано, меры, призванные свидетельствовать о железной решимости, уже в следующую минуту кажутся вообще непонятными. Пойдем дальше. Путями, известными лишь ему, хотя и сын его сумеет доказать, что посвящен в тайну, Артур направился в «Кабинет Помпадур» на случай, если артисты нуждаются в напутственном слове. Их чувствительная натура вполне могла быть уязвлена происходящим.
Перед узким овалом старого псише, которое давало лишь туманное отражение, Артур застал певицу Алису. Той вдруг овладела боязнь сцены, она проверяла свое горло и рот, словно лишь сегодня получила в распоряжение этот инструмент. Со страхом выслушала она и сообщение, что ее ждет «хорошая» публика.
Тамбурини, как и многие до него, стоял под венком, ленты которого рекламировали бессмертие, но после всего, что произошло, надпись не столько не вдохновляла, сколько приводила в смущение, Артура например. Мудрец из Тосканы не слишком ценил утешительные ссылки на благородных потомков, а о современниках, особенно о выдающихся из своего круга, он думал именно то, что показала бы ему дырка в занавесе, надумай он туда заглянуть. Но он не испытывал страстного любопытства.
Чтобы между ними не возникло недоверия, Артур, опережая события, спросил его, хотя именно его вопрос и мог породить недоверие:
– Маэстро, вы слышали шум в зале? Ну, шум не шум, я намеренно утрирую, тогда уж почему не сказать сразу: скандал; не сказать: свара и драка, публичный беспорядок, нарушение общественных приличий, покушение на нравственные устои, если говорить о знатных особах, которые падают в обморок или грозят апоплексическим ударом! Но я шучу, ничего подобного, высокочтимый, не достигло ваших ушей и вообще не происходило, ибо случиться может лишь то, что имеет право случиться. Да еще в преддверии вашего выступления! Помилуйте, звуки, которые достигли ваших ушей, были лишь звуками радостного предвкушения.
[38] С этого дня мы будем в своих поступках руководствоваться одним лишь человеческим достоинством. А оно требует от нас молчания (фр.).
[39] Но это я, кавалер, мы знаем друг друга (ит.).
[40] Я молод, я красив, я превосходный образец священника, полного жизни, и, однако, смертельно заворожен древним колдовством (ит.).
[41] Древнее колдовство (ит.).
[42] Тем лучше! Все спятили! (ит.)
[43] Минуточку (англ.).