Все потрясены, ибо архангелов поблизости не видать, хотя кто же тогда в известном им свете достигает столь благозвучного признания? Да никто, никакой президент либо другой власть имущий. Мы преклоняемся. Хотя отлично знаем: за спиной у авторитета нет танковой дивизии, нет вообще ничего, кроме горба. Его краткое обращение, призванное нас уничтожить, – о, так называемый маэстро уже адресовал его нам на множестве сцен мира, некоторые еще могут припомнить. Однако сегодня оно звучит по-новому, повелевает властью и правом, как никогда ранее. Надо бы выкрикнуть какое-нибудь слово, «шарлатан» например. К сожалению, оно ему мало подходит. В данном случае было бы, по счастью, неуместным. Он будет петь.
Звучный вздох облегчения по всему дому, потом аплодисменты навстречу знаменитому гостю, те же самые, которые уже начинались несколькими минутами раньше и были сразу прерваны. Теперь это аплодисменты такого рода, которые не выпадают ни на чью долю, разве что был допущен промах и его надо загладить. Потому всеми своими воздетыми руками и головами собрание трудится, как никогда прежде. Люди на местах пытаются подрасти, чтобы аплодисменты звучали еще выше, а «браво» из их заложенных глоток возносится к небу. По крайней мере, это собрание не помнило за собой ничего подобного.
Все так, подобного собрания еще не бывало. Кто до него поднимал такую бурю? Известно одному лишь Тамбурини, а он это держит про себя. Оркестр принимал живое участие, у Мендельсона и Баха покраснели глаза от усиленных воплей. Шопен решительно упустил из виду, что застраховал свои руки от несчастных случаев: дико барабаня по дереву своего рояля, он причинил им явные повреждения. Когда публика, придерживаясь крайностей в своих чувствах, действительно вскочила на ноги, музыканты решили не отставать и тем сотрясли свой легкий балкон, капельмейстер Вагнер испугался, что балкон обрушится, и в минуту опасности даже простил певцу его популярность.
Он опустился на колени, это не выходило за пределы дозволенного в сей миг. Лишь в следующий это будет чрезмерным и постыдным. Пятнадцать секунд аплодисментов, которые никак не хотели кончаться, наконец истекли, стало тихо, лишь Вагнер выкрикнул вниз:
– Бенито! Для тебя мы играем коленопреклоненно.
Никто не засмеялся, несмотря на тягостное ощущение, этим поверяется изъявление чувств, с каким принимают тенора, который все еще не начал петь. Сам он с присущим ему тактом дает понять, что настало время. В знак благодарности этому собранию он прижимает руку к сердцу, с великой преданностью, но с очарованием еще бо2льшим, нежели преданность, чем и можно извинить некоторую небрежность жеста. Но жест остается серьезным, и такого приема, как этот, в таком доме, как этот, до сих пор еще никогда не было. Теперь он был.
Беглый знак дирижеру при всем дружелюбии достаточно резкий: в таком изысканном доме не следует утрировать, а следует встать с коленей и начать снова. Так и происходит. Певец ожидает, когда ему вступить. Нет, не концертный певец, которому доводилось встречаться с трудностями, а кавалер де Гриё собственной персоной принимает свою известную позу. Возведя очи горе, он просит о благочестивой силе, которая поможет ему забыть Манон. Он бьется отчаянно, но с традиционной учтивостью за то, чтоб хватило у него сил стать настоящим служителем Бога. Публика у него есть, и он это знает. Отброшены прочие соображения, он полностью наедине с собой, и он поет: «Oh! Fuyez, douces images»[51].
Люди называют это арией и слышали много подобного ей, но во что превращается она под этими руками! Кто слышит ее, вспоминает о собственных, неосуществленных намерениях, слабея от надежды, словно не отрекся от них раз и навсегда. Люди вперили пристальный взгляд в круг софита, ну конечно же, Артур именно сейчас приказал его включить. Люди вперили пристальный взгляд в этот белый круг и не видели певца, не видели телесной оболочки, они внимали сквозь нее, как он и хотел, как он и сказал. Некоторые тихо опустили лицо, легкая слеза скатилась и упала. Рядом другой, не умеющий плакать, частенько завидовал чужой слезе. Каждый узнавал в своем ближнем самого себя и на сей раз не препятствовал ему.
А может ли всхлипывать проститутка? Погубительница оружейника в первом ряду, такая вот обнаженная, она-то может громко всхлипнуть? Она намерена поступить со своей жертвой много хуже, чем та судьба, которую уготовила Манон своему рыцарю. Извинением им обеим может служить то, что обе они, и Манон, и другая шлюха, ничего не думают и ничего сознательно не затевают. Они делают то, к чему предназначены природой. Президент и рыцарь так же равны перед судьбой. Поет ли Тамбурини, всхлипывает ли там, внизу, от умиления небрежная особа, свершится все. И мы это понимаем.
Покуда он поет «Оh! Fuyez!», зачерствелые старые люди возвращаются мыслью к «сладким грезам», в которых он раскаивается, по которым тоскует. И напротив, те, кто помоложе, для кого эти сладкие грезы должны бы стать повседневностью, пугаются их, достаточно поглядеть назад, в аванзал. Там сбилась в трагические группы, как вокруг умирающего, стоячая публика. На скрещенных руках лежит дрожащий подбородок. Конечно, позу они вскоре изменят, впечатления пройдут. Если и останется что-то, то это следует искать в партере, ряд одиннадцатый, середина, точнее – место сорок пятое.
Номер места просто не может быть выше, поскольку обе большие группы кресел оставляют в середине некоторый простор. Невзирая на этот простор, высокообразованная толпа, которая загадочным образом дошла до полного безобразия, схватилась за места именно здесь: красный ковер на полу еще носит следы этой борьбы, даже золотая сумочка, поддельная, будем надеяться, валяется как раз посредине. Видимо, дама еще не спохватилась.
Одна лишь Мелузина без труда достигла цели, не так уж и желанной, но место здесь было приготовлено именно для нее. Номер сорок пять, привешенная бирка точно показывает, сколько ей лет. Надо же, какое совпадение! Не задавай вопросов, нынче день несовпадающих случайностей, связей, которые горько совпадают.
Пришлось ей брать то, что подвернулось, номер сорок пять, никто не занял это кресло, хотя оно стояло у самого прохода, а все остальные были расхватаны. Чтобы так многократно не заметить свободное кресло с краю! Но место было предназначено, и не задавайте вопросов. Мелузина просто не могла поступить иначе, живой и невредимой толпа донесла ее как раз до этого места, и ни шагом дальше. Она откинулась на спинку, и возле ее белого плеча повисло черное и назойливое число ее лет. Она уже несколько раз была готова столкнуть эту картонку на пол, благо там уже много чего валялось, но так и не совершила последнего усилия.
Мелузина не смеялась вместе с другими, когда весь дом мстил несчастному Тамбурини за его физическое уродство, или, вернее, за его знаменитый голос. Мысль эта принадлежит ей одной, ни у кого больше она не мелькнула. Когда он молился, именно она поверила, что он молится, она и сама молилась. О силе и о храбрости? Едва ли, впрочем, она не знает. Лишь его «Грезы сладкие» просветили ее касательно певца, полностью, как она думает, и до конца касательно некоей Мелузины, думает она.
Покуда он поет и посылает свою неповторимую арию удивленному свету, она смыкает веки на лице, окаменевшем, словно мрамор, лице, победившем себя: прекраснейшая покойница, как она есть. Если она и думает, то, надо полагать, не о том, чтобы ее больше никогда не видели – ибо это потребность сама по себе и неизменно сопровождала все ее помыслы. Мелузина, дитя света, в беде, которая отказывается от взглядов и отрекается от тщеславия? Возлюбленнейшая из женщин, говорит ей некто, так не поступают.
Голос, ее собственный, внутренний, звучит ясно, мелодично и сильно. Он вещает погруженной в себя красавице, что ей суждено умереть, ибо кто способен пережить конец любви; но чудесным образом ее можно будет увидеть и после смерти, в стеклянном гробу. И будет ей там отраднее, чем во времена ненадежных дел и любовников. В полном спокойствии будет она принимать своих почитателей, вот о чем поет ее внутренний голос в унисон с Тамбурини, который, совершенно как Мелузина, творит бурную музыку, чтобы выразить в ней жажду покоя.
Это дуэт, дуэт певца и слушательницы. Она заимствует у него мощное благозвучие, как, впрочем, и пышную демонстрацию собственной персоны в стеклянном гробу. Умрет он только таким образом, она знает это из еще памятных примеров: под стеклом, нарумяненный, во фраке по последней моде, а в головах спрятанный под цветами аппарат воссылает его бессмертный голос: «О, грезы сладкие!» Таковы изысканные представления злосчастной Мелузины об отречении и увековечении, и она полагает себя равной мудрецу из Тосканы.
Доведись ее маломудрым мыслям достичь его ушей, он бы не оскорбился ими. Она совершает лишь одну из сотен ошибок, которые он порождает в каждом из потрясенных им собраний. Он знает силу своего воздействия. Принцесса и миллиардерша, которых он якобы похитил, входят составной частью в его колдовство. Кавалер де Гриё должен, как положено, закатить глаза. Для его намерения быть тихим и благочестивым потребен редкостный подъем чувств, дабы он мог убедить – но в чем? Что желанен вовсе не покой, что желанна одна Манон?
Но покой со всей добротой и милосердием, неизменными его спутниками, уместился в груди у певца, как все в конце концов и чувствуют. Этот далеко не безупречный Тамбурини наделен даром развязывать бурю плотских желаний, их немыслимое сладкозвучие, изобилие и триумф, так что они становятся сразу и мукой, и благостью. Ecco l'artista[52]. Он одарен ровно настолько, чтобы выпеть и выговорить все ваши вожделения, все притязания и побудить вас отречься от них как тщетных и несносных. Ессо l'artista.
Ему известно, что это ненадолго. Лишь трудясь, перевоплощает он себя самого, собрание, людей. Его голос несет, утешает, делает красивым и добрым. Когда он завершил свое «Oh! Fuyez», произошло то, что происходило не раз. Люди долго молчали, какую-то долю минуты никто не шелохнулся. Потом начались аплодисменты, робкие, словно нечто запрещенное, и слишком жидкие для такого мастера, а потом люди расхрабрились, и тут уж ликование стало безудержным.
Стоячая публика из аванзала хлынула к сцене. Публика из партера ей не препятствовала. Без всяких непристойностей люди сообща обступили маленького человека там, наверху, выкрики удерживали его, хлопающие ладоши извлекали назад из мешковинной дверцы всякий раз, когда он, пятясь, скрывался за ней и делал вид, будто окончательно ее закрывает. «Niente paura[53] – вот я и снова здесь, разве только удлиняю незаметно для вас промежутки между выходами, покуда, соблюдя приличия, не скроюсь окончательно, до того как ваши изъявления восторга выродятся в очередную дикость».
Но пока он послушно выходит столько раз, сколько от него требуют, свет прожектора сопровождает его, он продуманно останавливается на полпути, подойти ближе означало бы злоупотребление для обеих сторон, между ним и собранием не должно возникнуть ничего, кроме символической близости. Каковую он выражает наглядно, пожимая руки себе самому. Это надо уметь. Его руки обхватывают одна другую, безудержно трясут и раскачивают – взволнованная благодарность всем, кому он хотел бы их подать. Но увы – он вынужден одиноко стоять в белом кругу.
Уходит, всякий раз пятясь, как того требует скромность и некий физический изъян, послушно следует приказу в четырнадцатый раз показаться публике, пожимает руки, которые ему же и принадлежат, сохраняет нейтральное выражение, словно это вовсе не он. Pronto l'artista[54], заверяет его лицо этот чужой народ и добавляет для тех, кто способен понять: «Se la goda[55], наслаждайся праздником, какое мне до тебя дело».
А в завершение его осеняет идея, надо полагать не единожды испробованная: он переключает народные восторги, которым не видно конца, на оркестр. Взгляните туда, наверх, tanti distini professori![56] И покуда все головы задраны кверху, он незаметно совершает окончательный уход – не пятясь, просто стена из мешковины опускается над его обращенным к публике горбом, словно ничего и не было.
ХIII. Два жестоко испытуемых
Занавес после этого больше не опускался, сильно постучав палочкой, дирижер напомнил о продолжении концерта, публика восстановила прежний порядок, оркестр заиграл вступление к следующему номеру.
Не надо забывать: это концерт, а не театр. Намеки на оперный спектакль предназначены лишь для знатока. Элита, лучшие из лучших, воспринимает то, что им преподносят, и с привычной деловитостью делает из этого выводы о грядущих свершениях на сцене, которую еще только предстоит открыть. Однако открытие можно считать делом решенным при таком наплыве честолюбия, культуры, потребности в средствах и при наличии такого числа состоятельных старцев, как изволил выразиться генеральный директор.
Директор полагал, что теперь можно без промедлений перейти к холодным закускам. Тамбурини своими силами спас новую Оперу, теперь она никуда не денется.
– Дивный голос, его хватит на ближайшие пятьдесят лет, – адресуясь оружейнику, сказал генеральный директор поверх молодой актрисули, и оружейник вполне с ним согласился.
– Но вы ведь говорили, что он уже свое отпел, – напомнила сия невинная особа специалисту высшего разбора. Учитывая личность ее покровителя, директор удостоил ее ответа.
[51] Вы, грезы сладкие, меня оставьте (фр.).
[52] Таков артист (ит.).
[53] Не бойтесь (ит.).
[54] Артист готов (ит.).
[55] Наслаждайся этим (ит.).
[56] Сколько почтенных наставников! (ит.)