– А вот это уж не твое дело, мой мальчик! – Она обращалась к нему строго и сострадательно. – Ты погляди на Мелузину! Погляди, что ты натворил. Это женщина, которой довольно и одной неудачи, это тебе не певица, которая десять раз провалится, прежде чем уйти со сцены.
– К сожалению, ты застала ее с Пулайе. – Он устыдился, произнося свои слова, и главное – как произнося – над собой, куда-то в воздух.
Стефани дала ему время вспомнить, как все обстояло на самом деле. И когда ничего не последовало, сказала:
– От не такого, как ты, я бы отказалась.
– Значит, от меня не откажешься?
Любимое лицо очень медленно качнулось, выражение его было смертельно серьезным. Он мог бы поцеловать ее на глазах у всего света, она не стала бы противиться, но он не притронулся даже к ее руке.
– Я тебя не стою, – сказал он.
– Ты меня стоишь. Ты сделал мою мать глубоко несчастной, теперь делай со мной что захочешь.
После этих слов оба замолкли. Он, правда, говорил краешком губ, чтоб она не слышала, но все равно она его понимала. «С Мелузиной я вел себя нерешительно. Такой примерно смысл имело его признание. А почему? Возьми я ее, хуже бы все равно не стало. Я такой глупый, Стефани такая умная».
Она отвечала взглядом испуганных глаз: «Очень хорошо, что ты не взял ее. Тогда мне досталось бы разочарование, и пришло бы оно ко мне много раньше, чем к ней, и, возможно, я бы его не снесла».
Вдруг он рассмеялся, будто они вели между собой бог весть какой веселый разговор.
– Я – всем желанный мужчина!
Она тоже рассмеялась. И впрямь это были весьма жизнерадостные ребятишки, они не упускали ничего значимого и от всего, что сколько-нибудь важно, умели до сих пор уклониться. Des enfants bien nés[73], сразу увидела мадам Бабилина, потому что она вообще все видела.
Но тут хладнокровного юношу словно толкнуло, никто не мог ожидать, что именно в эту минуту он рванется прочь.
– Что с тобой? – спросила Стефани.
Он прижал к виску растопыренные пальцы, выкрикнул имя Пулайе, а больше ничего сказать не мог.
– Свет опять завладел тобою, – предположила она, все так же ничего не понимая.
– Пулайе! – выдавил он. Неумолимое решение было принято. – Он или я.
Она пожала плечами. Ей и в голову не приходило, что можно упустить еще что-нибудь значительное после того, как для них обоих была восстановлена правда сердца. Он торопливо наставлял ее, нога уже в другом месте, и мысли тоже:
– Ты ведь сама застала Мелузину с неким господином. И это уже не был я, если, конечно, ты не путаешь меня с Пулайе. Меня ты разоблачила. Поздравляю. Я предвижу новые поздравления. Наряду с любовью не следует забывать про жуликов.
После этих слов он у нее на глазах прошел сквозь стену.
– Не попади в западню, – успела она еще посоветовать, пока не закрылась за ним невидимая ранее дверца.
– Nourri dans le servail j'en connais les défours[74], – отвечал он, чтобы ее успокоить, и больше его не было слышно.
Одновременно среди высокого собрания окончательно восторжествовали покаянные чувства. Человеком, спиной ощутившим это, был генеральный директор; со всей подобающей осторожностью он напомнил собранию о заслугах провалившейся певицы:
– Мы сами выставили себя на посмешище, можно сказать. Неужели мы совсем упустили из виду фоторепортаж?
Он оглянулся, ища поддержки. Паолина Лукка, или кого она там изображала, перегнувшись через два ряда, оперлась на обнаженные плечи пожилой дамы. Давно, по ее словам, выйдя из детского возраста, она еще ни разу не наблюдала столь неподобающего поведения со стороны общества, которое себя уважает.
– Господин директор! Госпожа президентша! Дамы и господа! Мы ли это? Мы, кто на сегодняшних развалинах культуры остается последним ее столпом?! Моя тетушка, – кричала она пронзительно, как пойманная птичка, которой вот-вот перегрызут горлышко, – моя тетушка Паолина Лукка везде и всюду щедро демонстрировала то, чем владеет, а я клянусь вам, она была тяжеловесней Алисы. Просто наши родители признавали красоту там, где она всего весомей, крепкие члены, мощный голос, их не могли отпугнуть никакие размеры. А мы? На кого мы шикаем? На собственный упадок, не будь мне имя Лукка.
– Имя у нее, положим, другое, – пробормотала Бабилина, мало-помалу разрушавшая все, что возможно. Но смущенное собрание оказалось на стороне ораторши.
– Больше правды! – требовали вокруг. – Мы вытерпим! Вытерпим габариты, снесем рев!
Общественная воспитательница продолжала витийствовать, хотя озарение ее было исчерпано; тоном, пародирующим любое достоинство, Бабилина не преминула это заметить:
[73] Дети из хорошего дома (фр.).
[74] Родившись в серале, я знаю уловки его (фр.).