Всего бы лучше сверхважному опомниться. Как и прежде, он призван поддерживать на ходу круговращение мира. Увы, его падение уже не остановить: он вытягивает шею, по всем сторонам света разыскивает он свою шлюху. Поиски ни к чему не ведут. Шлюха где-то в другом месте.
В суматохе предшествующей схватки сия очаровательная особа наткнулась на Гадкую уточку, и упущенная обеими возможность сцепиться в рукопашной была использована ими до конца. Потери Гадкой уточки оказались менее значительными, поскольку никакие вырванные волосы уже не способны изменить ее внешность к худшему. Особа привлекательная рискует потерять больше. Заплывший глаз, которым обзавелась погубительница президента, должен был по всем человеческим расчетам до конца вечера лишить ее президентской благосклонности.
Артур этого опасался. И потому, очищая концертный зал от всякого рода безобразий, он заодно выставил в аванзал и это очаровательное создание, чтобы ему не нанесли нового урона. Он посылает Андре за Ниной. Нина, вне себя от радости, в свою очередь, посылает четырех костюмированных лакеев за льняными салфетками и льдом. Она старается охладить заплывший чернотой глаз, покуда ее хозяин глядит в их сторону. Но другие обязанности отвлекут его. И тут Нина сможет дать волю своему сердцу, высмеяв пристыженную девицу. Еще немного, и весь сброд подхватил бы этот смех, но тут вовремя появляется Нолус.
– Нечего смеяться! – повелевает влиятельный господин, его волосы топорщатся черной щеткой, его большие руки, густо поросшие черным волосом, удаляют Нину и всех остальных, кто мог бы встать на пути. Он предлагает руку избраннице судьбы и одновременно убеждает, что ее миссия остается неизменной. На выходе, обратив к бессильной толпе подбитый глаз в неприкрытом виде, она холодно и сухо спрашивает:
– Кто еще с нами?
Оркестр заиграл менуэт из «Манон», и под его изящные звуки, опираясь на Нолуса, избранница вступила в промежуток между креслами. Правая рука избранницы прижимала к глазу платок, левая рука Нолуса держала лоток со льдом. Их проход сопровождался всеобщим молчанием, но она чувствовала: «Люди умолкают не к моему позору, а к моей чести». Поэтому и шаг ее сделался более небрежным. А линии тела, особенно задняя, извещали каждого желающего о ее безграничном равнодушии.
Сцена была завешана, но даже эта привычная деталь привлекала внимание. Где еще поднимают занавес? Где нарисованные шнуры и кисти заставляют всерьез поверить, будто за них можно потянуть? Большой кусок холста изображает непременное пиршество греческих богов в компании цветущих подруг, все вместе погружено в розовый свет, а серебряные облачка окружают группки колонн. Шаблоны почти вызывающие, но многие, вероятно, не отказались бы возлежать на ступенях из настоящего мрамора и этих пышных пуховиках. Все здесь было обращено к детским умам и душам.
Княгиню Анастасию, первый ряд слева, занавес отвлек от досадного недоразумения со шлейфом.
– О чем напоминает мне этот очаровательно старомодный пейзаж? – спросила она своего соседа, директора.
– Молодой даме – о еще не изведанном, – заверил он. По другую руку директора размечталась симпатичная старушка. – А нам – о нашем первом летнем театре, – шепнул он ей на ушко.
Тут к вышеупомянутой особе обратились с наглым предложением. Неслыханно! Ее бедный ум отказывается понимать!
– Господин Нолус! Вы это серьезно?
Да, вполне серьезно. Она должна освободить кресло. Старуха, какой она является на самом деле, усыпанная бриллиантами в непривычной теперь оправе, должна встать и уступить свое место.
– Кому? – спрашивает она недоуменно, словно ее супруг не президент консервного треста, словно ей не пришлось изгнать сына, когда тот женился на своей любовнице, словно она не порвала со своей дочерью, когда несчастная стала учительницей и, руководствуясь ложным пониманием своего места в обществе, пожелала тратить на себя ровно столько, сколько зарабатывает.
Лично преследуемая печальными новациями, она вдобавок должна теперь уступить место. И кому? Особе, которую она не знает, которую не хочет знать и которую в минуты первого потрясения искренне не понимает, куда зачислить. Нолус же становится до бесстыдства однозначен. И напрасно она не верит: ее сосед по правую руку, не кто иной, как повелитель военной индустрии, подтверждает самые ужасные предположения. Его, закаленного, как и следует быть в силу жизненно важного предназначения, волнует тем не менее непотребное состояние некоей потаскухи, которая явно вырвалась из какой-то драки. Это ей он шепчет утешительные слова, в любую минуту дело грозит скатиться до уровня низкопробного представления.
И вот уже все они, кто занимает наиболее видное место, здесь, впереди, разыгрывают спектакль для внимательной публики. Это интересная аристократка, всемирно известный обладатель креста и звезды, первая леди господствующего класса и, наконец, сам сверхважный. Их притягательное средоточие – проститутка, которая, пренебрегая обществом, окунает платок в миску со льдом. Она заставляет банкира держать миску поудобнее и преспокойно охлаждает свой заплывший глаз.
Положены ли этому скандалу хоть какие-то пределы? Оскорбленная матрона очень на это надеется вопреки очевидности. Так или иначе, ее упорное пренебрежение спасает ситуацию, хотя и это еще под вопросом. Задние ряды наверняка заключили бы пари, только времени мало. Особа, о которой идет речь, уже довольно настоялась, по ее собственному мнению. Сказать, что у нее лопнуло терпение, нельзя. Нет, у нее почти все совершается, как тому следует быть. Сперва она стояла, теперь она садится. И за отсутствием других возможностей – прямо на колени к своему другу. А президент, ну что ж, он ее принимает.
Первое: президентше по консервам удалось упасть в обморок. Генеральному директору – ее подхватить. Мадам Бабилиной – устремить на происходящее иронический лорнет. Нолусу – отставить миску, с готовностью оказать всякую потребную помощь; все это в совокупности создает второе движение. Третье следовало бы обеспечить зрителям. Однако те и сами не шелохнулись, и возмущения своего ничем не проявили. Неужто они до такой степени очерствели из-за сбивчивого хода времени? Может, здесь и впрямь заключено пари? Старший по званию в обществе, которому следовало бы охранять своих столпов, не то куда это нас заведет, – и на нем сидят. Округлость, усевшаяся ему на колени, достает до крахмального пластрона, голая спина прислоняется к лысой голове, которую он склонил.
Это уж слишком, либо все преграды вообще рухнули. Почти бездыханная высокородная матрона – всего лишь побочное явление, что же тогда еще способно преодолеть нравственный упадок света, который преспокойно наблюдает? Здоровым и допустимым в смысле сохранения жизни был бы чей-нибудь выкрик: «Слишком! Пора вмешаться!» Артур взял эту миссию на себя.
На высоте своего ремесла он отнюдь не возопил громко, но его «Это слишком! Пора вмешаться!» достигло многих, кто наблюдал, как он ищет что-то позади. Но что? Им хотелось бы узнать. Их любопытство захватывало все бо2льшую площадь. Чтобы собственными глазами увидеть, как Артур, к вящему неудовольствию бородатого консервного президента, выволакивает его из толчеи в аванзале, весь партер поднялся, ряд за рядом. И стоял, отвернувшись от непотребных явлений в лоне элиты.
Измерить покорность толпы трудно. Возможно, когда отборная публика первых рядов больше не была у них на виду, они сумели восстановить должное почтение. Если сильные мира сего себя компрометируют, они в конце концов используют одну из своих привилегий. При ограниченных правах они бы действовали не столь вызывающе, а люди были бы не столь склонны наблюдать за ними, невосприимчивые из почтительности или бесстыдные из преданности, если только две неравных величины могут объяснить одна другую.
У оружейника засвербило в затылке, он прекрасно сознавал и рискованность ситуации, и что у него за спиной его же репутация проходит жестокое испытание. Злорадство людей, кто мог бы его отрицать, но оно разбивалось о подобострастие, как с напряжением отмечала его спина. И, ощутив спиной, что какое-то новое происшествие отвлекло внимание зрителей, он почувствовал глубокое разочарование.
Покорность людей слагается большей частью из равнодушия, это вызвало горечь в душе у сверхважного. «Моя необъяснимая дружба с господином Пулайе вообще прошла для них незамеченной», – думал он с неудовольствием. Они тогда чуть не затоптали друг друга до смерти, а нормальное их занятие, которое больше им пристало, – следить за нашим братом. Ну вот, опять зашаркали ногами. Либо занавес сейчас поднимется, либо представление разыгрывается по эту сторону занавеса.
Чтобы самолично положить начало, в угаре событий, не в своем собственном, он принялся целовать обнаженную спину. Иначе к чему столько голой кожи, хотя, с другой стороны, неужели так необходимо использовать ее на виду у всех?
– Зачем? – спросила сама обладательница благоуханных прелестей, подняла плечи, подмигнул заплывший глаз, и она спокойно подытожила: – Не трудись, все равно никто на тебя не смотрит.
Действительно, бородатый старец никак не облегчал задачу Артура по вызволению себя из этого клубка. Консервщик вступил в довольно близкие отношения с молодыми обитателями аванзала, на шее и на плечах у него висели красивые девушки, очаровательные юноши, он ничему не противился. И говорил:
– Дети, когда я с вами, президента больше нет. Я человек. Просите чего хотите.
Суммы, которые выкрикивали ему со всех сторон, уступали его воодушевлению. И он мог лишь возблагодарить Бога, что толчея помешала ему достать из кармана чековую книжку: он бы забылся.
Молодая девушка, которую он в миг раскованности и восхищения не узнал, воззвала к высокому деятелю консервного треста:
– Господин президент! Пример другого господина, который сегодня забыл себя, не должен на вас распространяться. Опомнитесь, прошу вас.